Воздух в доме всё ещё был густым и едким — словно пропитался дымом тревоги и растерянности. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь разбитые окна, выхватывал из полумрака жутковатую картину: опрокинутая мебель, осколки моей любимой керамической кружки с весёлым кренделем, треснутые зеркала…
Я обхватила себя руками, пытаясь согреться, но холод шёл изнутри — от онемения, от страха, от непонимания. Каждый шаг давался с трудом, будто ноги увязали в густом киселе отчаяния.
Наши взгляды встретились, и я прочитала в глазах Эрика то же жуткое подозрение, что терзало меня. Оно родилось не вдруг, а медленно подползало, как ядовитая змея, и теперь шипело в тишине утра.
Пекарня.
Марта.
Её слишком усердная забота, её ядовитые предостережения об Эрике, её постоянная, ненавязчивая осведомлённость обо всём, что происходило на улице… Она всегда была где-то рядом, всегда в курсе, всегда с сочувственным вздохом и свежей булочкой или кофе.
—Не может быть, — прошептала я первая, отшатываясь от этой мысли, как от огня. Перед глазами тут же возникла её улыбка — широкая, безупречная, но с холодными, словно стеклярус, глазами. — Это же… Это же просто сплетница. Она просто любит почесать языком.
Эрик стоял ко мне боком, его профиль в тусклом свете казался высеченным из гранита. Та обычная насмешливая лёгкость, его вторая кожа, испарилась без следа, оставив после себя незнакомого, жёсткого мужчину.
— Сплетницы не подменяют ингредиенты и не воруют из дома, — холодно констатировал он. Его голос был ровным и острым, как лезвие бритвы. В нём звучал острый, аналитический ум, который он так тщательно скрывал под маской беззаботности.
— Нужно найти доказательства и не обвинять без фактов.
Его слова отрезвили меня, заставили собраться с мыслями. Я с трудом сглотнула комок в горле и огляделась.
Где начать поиски? Что искать?
Он был прав. И от этой правды по коже побежали ледяные мурашки — будто чьи-то ледяные пальцы провели вдоль позвоночника.
Мы возобновили поиски, но теперь их ритм изменился. Он стал целенаправленным, яростным. Мы искали не просто следы проникновения, а что-то, что могло бы связать кого-то из посторонних с этим местом. Что-то, что упало, забылось, затерялось в суматохе или было непредусмотрительно обронено.
Эрик двигался методично, как волк по следу, вновь прочёсывая пол от эпицентра взрыва к дверям и окнам. Его движения были точными, выверенными: он изучал каждую щель, каждый осколок.
Я всё ещё чувствовала слабость — голова ныла, ноги не слушались. Но стальная решимость Эрика передалась и мне, придавая сил. Я проверяла полки, заглядывала в тёмные углы, скользила пальцами по запылённому дереву, ворошила обгоревшие бумаги. Каждый нерв был натянут, как струна; время, казалось, застыло.
— Эрик, — мой голос прозвучал сдавленно, будто кто-то сжал мне горло.
Я не сразу поняла, что вижу, стоя на коленях у подножия стеллажа с книгами, в щели между ним и стеной…
— Смотри…
Он мгновенно оказался рядом, присев на корточки. Его плечо коснулось моего, и от этого прикосновения стало чуть менее страшно, чуть легче дышать.
Пальцы задрожали, когда я протянула руку в темноту. Что-то мягкое, шелковистое коснулось ладони. Я извлекла из пыльной щели небольшой лоскуток ткани.
Это был изящный женский платочек — белый, с тонкой, словно иней, кружевной каймой. И в углу, вышитый изящным, слишком уж знакомым шрифтом, был логотип: стилизованная булочка с веточкой корицы и надпись «Сахарная пряность».
Мы оба замерли, глядя на эту невинную, изящную вещицу, которая лежала на моей ладони как обвинительный приговор. Она была кричаще чистой на фоне всеобщего хаоса — словно кто-то специально оставил её здесь как знак, как насмешку.
Эрик осторожно взял платочек двумя пальцами, поднёс ближе к свету. Его лицо не выражало ни единой эмоции, но я видела, как напряглись желваки на скулах.
— Она была здесь, — выдохнула я, выхватывая улику. Мои пальцы судорожно сжали платок. Он пах… Сладковатым, приторным ароматом ванили — её фирменным запахом — и чем-то ещё. Горьковатым, химическим, едким. Тем самым запахом, что шёл от подменённых трав, что витал в воздухе после взрыва.
— Это не доказательство, что это она всё сделала, — автоматически, как адвокат или просто человек, не готовый принять чудовищную правду, сказал Эрик. Но даже в его голосе не было веры в эти слова. — Она могла зайти раньше, забыть…
— Забыть? — Я засмеялась, и это был сухой, горький звук, разорвавший гнетущую тишину. — Ты знаешь Марту. Она не забывает платочки в чужих домах.
Я поднесла платок к носу, вдыхая этот двойной, предательский аромат — сладкой выпечки и горькой подмены. Память услужливо подбросила картинку: солнечное утро, почтовые ящики, её влажная ладонь, лёгшая поверх моей в притворном жесте утешения.
— Она пахла этим. В тот день, у почтовых ящиков. Она взяла меня за руку, и от неё пахло так: ваниль и эта горечь.
Все пазлы, все обрывки фраз, все многозначительные взгляды сложились в единую, ужасающую картину — от неё перехватило дыхание. Слишком настойчивая дружба. «Случайные» встречи с Эриком, о которых она потом так заботливо сообщала мне. Предупреждения, сеющие раздор, подливающие яд сомнений в самое уязвимое место. И теперь это — материальная улика, оставленная по глупости, на месте преступления.
Эрик молчал несколько секунд, его лицо было каменным, словно высеченным из гранита. Я видела, как он прокручивает в голове те же кадры, переосмысливает каждую улыбку, каждое слово. В его глазах читалась мука осознания: он чувствовал себя дураком. Слепым, самоуверенным дураком, которого вела за нос сладкая улыбка и притворная забота.
— Чёрт возьми, — тихо выругался он. — Она обвела вокруг пальца нас двоих.
В его глазах горел уже не просто гнев, а холодная, беспощадная ярость. Я знала, о чём он думает.
Его отстранили от проекта на работе из-за «непредвиденных обстоятельств» в личной жизни, которые так кстати совпали с моим провалом. Мой дом, моё убежище, чуть не разнесли в щепки. Но хуже всего, хуже любого разрушения, было то, что из-за этой интриги мы чуть не потеряли друг друга, чуть не поверили в ту ложь, что Марта так умело посеяла между нами.
Я сжала кулаки, чувствуя, как внутри поднимается волна гнева и горечи. Как она могла? Как мы могли быть настолько слепы?
Я смотрела на платок, и по моему лицу текли слёзы — но на этот раз это были не слёзы отчаяния или беспомощности. Они были горячими и солёными, слезами гнева и горького предательства.
— Почему? — прошептала я, обращаясь больше к самой себе, к несправедливости мира. — Что я ей сделала?
— Ты живёшь здесь, — безжалостно, но в то же время с нежностью в голосе ответил Эрик. Его взгляд встретился с моим. — И я обратил на тебя внимание. Для неё этого было достаточно.
Он взял у меня из рук платок, держа его аккуратно за уголок:
— Так. Теперь у нас есть что предъявить. Давай наведём тут порядок, а потом… потом мы с ней поговорим.
Он сказал это с такой уверенностью, что по моей спине пробежали мурашки. Это был не тот Эрик, который дурачился и смеялся, чья небрежность порой выводила из себя. Это был кто-то другой — опасный, решительный, идущий до конца.
И впервые за эти сутки, с тех пор как начался кошмар, я почувствовала не страх, а мрачное, холодное удовлетворение. Охота началась. И на этот раз добычей были не мы.