Рассвет был серым и безнадёжным — точно таким же, как настроение Эрика. Он не сомкнул глаз всю ночь, метаясь по комнате, как загнанный зверь в клетке. Мысли кружились в безумном танце, не давая покоя: обрывки воспоминаний, упреки самому себе, призрачные образы того, что могло бы быть…
Эрик то и дело хватался за голову, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в единый поток.
Как подступиться к Диане? Что сказать? Как исправить то, что разрушено одним неверным взглядом, одним сомнением, одним предательским молчанием?
Ещё совсем недавно всё складывалось так замечательно между ними. Они проводили вместе вечера, смеялись, делились секретами. Их разговоры затягивались допоздна, а звёзды становились свидетелями самых сокровенных мечтаний. Эрик помнил каждый миг: как она смеялась, запрокинув голову; как её глаза сияли, когда она рассказывала о своих планах; как её пальцы робко касались его руки…
А теперь между ними зияла пропасть, широкая и холодная, как зимняя река. И он сам помог ей расшириться — своим сомнением, своей нерешительностью, своей глупой верой в чужие слова.
Слова Марты, сказанные ему довольно давно, всплыли в его голове именно вчера, в тот критический момент, когда он должен был защищать и оберегать Диану. Тогда, в разгар всеобщего хаоса, эти слова зазвучали в его сознании как набат.
И он дрогнул.
Проявил слабость.
Отступил.
Эрик в очередной раз подошёл к окну гостиной, чтобы взглянуть на дом Дианы. Рассветные лучи едва пробивались сквозь туман, окрашивая крыши домов в тусклый золотистый цвет. В качестве извинений он хотел застеклить окна в её доме. Простая, практичная помощь — то, что он умел лучше всего. Но теперь боялся даже приблизиться к ней. Боялся, что после совершённых им ошибок девушка не просто не пустит его на порог, но и нашлёт на него индивидуальное, заслуженное проклятие.
Он представил, как она встречает его у двери: сжатые губы, ледяные глаза, презрительная усмешка. Эта картина была настолько живой, что Эрик отшатнулся от окна.
—Что я наделал? — прошептал он, сжимая кулаки.
Тишина дома давила на плечи. Часы тикали, будто отсчитывая уходящие шансы на примирение. За окном просыпался город: первые автомобили пробирались сквозь утренний туман, птицы начинали робко щебетать. А в груди у Эрика всё сжималось от тоски и раскаяния.
Он опустился в кресло, уронил голову на руки. Перед глазами проносились фрагменты вчерашнего вечера: растерянное лицо Дианы, её дрожащий голос, его собственная нерешительность…
Когда он вновь отодвинул плотную штору, его сердце замерло. Дверь дома Дианы распахнулась, и она вышла на крыльцо, выкатывая за собой старый потрёпанный чемодан.
Эрик увидел её профиль на фоне рассветного неба: опущенные плечи, сжатые губы, взгляд, устремлённый вниз. Чемодан катился по влажному от росы крыльцу с глухим скрипом, и этот звук резанул по нервам, как острый нож.
Эрик почувствовал, как ледяной ком страха сжал его внутренности. Он понял — она уезжает. Уезжает из-за того, что он не смог её защитить, не смог поддержать в трудную минуту.
Он вспомнил своё собственное прошлое, когда переехал в этот город. Его тоже не особо радушно приняли, и он, как никто другой, знал, что значит быть чужим среди своих. Знал, как больно ощущать безразличие тех, кого считал близкими, как тяжело бороться с недоверием и насмешками над его мечтой изменить архитектуру города.
И вместо того чтобы стать опорой для той, к кому он испытывал тёплые чувства, он растоптал её на глазах у всего района. Предал её доверие, усомнился в её способностях, позволил чужим словам затмить собственные чувства.
Горькая волна раскаяния захлестнула его с головой. Эрик больше не мог оставаться на месте. Собственные ноги казались ватными, но он всё же выскочил на порог, даже не успев накинуть куртку.
Холодный ветер тут же растрепал его волосы, которые и без того стояли торчком после бессонной ночи. Утренний воздух обжёг лёгкие, заставил вздрогнуть. Его лицо было мертвенно-бледным, под глазами залегли тёмные круги. Несколько секунд он просто стоял, не в силах сделать шаг вперёд. Затем, собрав всю волю в кулак, ринулся к Диане. Его сердце разрывалось на части, словно кто-то невидимый рвал его голыми руками.
— Диана! Стой! — его крик разорвал утреннюю тишину, резкий и испуганный, полный отчаяния и боли.
Он не побежал — он буквально полетел через улицу, не замечая ничего вокруг. Колючий холодный ветер хлестал по лицу, но он не чувствовал его. Ноги сами несли его к ней, к единственной девушке, которая за короткое время стала для него всем: его надеждами, мечтами, смыслом каждого дня.
Эрик подскочил к Диане и схватил её за руку прежде, чем она успела дойти до машины. Его пальцы были ледяными от волнения, но хватка — железной, отчаянной. Он не мог позволить ей уйти, не мог потерять её вот так, без борьбы.
— Куда ты? Что ты делаешь? — он дышал прерывисто, его взгляд метался между её заплаканным лицом и старым чемоданом, который казался символом её поражения.
— Отпусти, Эрик, — её голос звучал плоским, опустошённым эхом, лишённым всяких эмоций. — Я уезжаю. Это лучше для всех. Для тебя. Для них. Для меня.
— Нет! — его слово прозвучало как выстрел, как последний крик отчаяния. Он не отпускал её руку, вцепившись в неё, как в спасательный круг. — Нет, это не лучше! Это бегство! Трусливое бегство от проблем!
— Это здравый смысл! — голос её наконец сорвался, в нём появились надрывные нотки, прорвавшиеся сквозь стену самоконтроля. — Посмотри вокруг! На всё, что я натворила! Я ломаю всё, к чему прикасаюсь! Моя магия — это проклятие! Ты сам это видел! Ты сам это знаешь!
Она пыталась вырваться, но он держал её крепко, заставляя смотреть ему в глаза, заставляя услышать то, что он должен был сказать.
— Да, я видел! — признался он, и его голос дрогнул, выдавая внутреннюю борьбу. — Я испугался. Чёрт возьми, Диана, я был в ужасе. Но это не значит, что я поверил, что ты это сделала нарочно! Это не значит, что я хочу, чтобы ты уехала!
Он сделал шаг ближе, так что их лица разделяли считанные сантиметры. Его слова повисли в воздухе, словно тяжелые капли дождя, каждая из которых несла в себе боль и раскаяние. Они оседали на душе, заставляя ее сжиматься от тоски и вины.
— Зачем тебе это? — она смотрела на него с горьким недоумением, слёзы снова потекли по её лицу, оставляя солёные дорожки на грязных щеках. — Зачем тебе нужна такая девушка? Такая…ведьма? Которая вместо удачи приносит хаос?Которая вместо уюта устраивает цирк? Я никогда не буду такой, как моя прабабка! Никогда!
Её голос дрожал, срывался на хриплый шёпот. В каждом слове звенела отчаянная, почти болезненная правда. Она отвернулась, словно не в силах выдержать его взгляд, но он не позволил ей скрыться за стеной отчуждения.
В этот момент что-то надломилось в его душе — словно хрупкий лёд, сковавший чувства,наконец треснул под напором искренности. Эрик отпустил её руку, но не для того, чтобы позволить ей уйти. Он взял её лицо в свои ледяные ладони, заставляя смотреть прямо в глаза, полные такой решимости и такой нежности, что у нее перехватило дыхание.
— Послушай меня, — сказал он тихо, но так, что каждое слово врезалось в сознание, оставляя неизгладимый след. — Мне не нужна идеальная ведьма. Мне не нужна такая, как твоя прабабка.Пойми.
Он сделал паузу, давая словам время проникнуть в самое сердце, растопить лёд её отчаяния. Ветер трепал её волосы, бросал пряди на заплаканное лицо, но она не замечала ничего вокруг — только его глаза, только его прикосновение, только его голос
— Мне нужна ты.
Его голос стал мягче, но в нём по-прежнему звенела непоколебимая уверенность. Он наклонился ближе, так что их носы почти соприкоснулись, а дыхание смешивалось в едином ритме.
Она замерла, не в силах пошевелиться, не в силах даже дышать. Время словно остановилось,замерло в ожидании следующего слова — как будто весь мир затаил дыхание вместе с ней.
— Со своей поющей дверью, — продолжал он, и в его глазах блеснула сквозь боль улыбка. — Со своими мурлыкающими фикусами. Со своим сарказмом, который режет, как стекло. Со своими страхами и невероятной, упрямой силой, которая заставляет тебя снова и снова вставать, даже когда всё валится из рук.
Его голос звучал так нежно, так искренне, что каждый слог проникал в самое сердце, вызывая бурю противоречивых чувств. Диана ощутила, как внутри что-то тает, как ледяная стена, годами защищавшая её надежды, начинает рушиться под натиском его слов.
Он осторожно смахнул большим пальцем её слезу,и это простое движение пронзило её сердце острой стрелой нежности. Её пальцы дрогнули,захотелось схватиться за его руку, прижаться к нему, раствориться в этом мгновении.
— Мне нужна девушка, — прошептал он, глядя ей в глаза с такой искренностью, что у неё вновь перехватило дыхание, — которая может устроить вечер оперы, просто чтобы починить дверь. Которая может выслушать мои дурацкие страхи и не засмеяться. Которая заваривает одуванчиковый чай и не видит в этом провала.
Он сделал шаг ближе, так что их плечи почти соприкоснулись. Эрик не замечал ничего вокруг — только её лицо, только слёзы в её глазах,только дрожь её рук.
— Это ты. Всё это — ты. И я не хочу, чтобы ты уезжала…
Его ладонь легла на её щёку, тёплая, живая,настоящая. Диана почувствовала, как по телу разливается долгожданное тепло, как страх постепенно отступает, уступая место робкой,почти забытой надежде.
Она смотрела на него, и ледяная скорлупа вокруг её сердца начала трескаться. Сначала появилась маленькая трещинка, потом ещё одна — и вот уже вся защитная оболочка рассыпалась в прах, смытая новым потоком слёз. Но на этот раз это были слёзы облегчения, тёплые и очищающие, словно весенний дождь после долгой зимы.
— Но… моя магия… — прошептала она, и её голос дрожал, как лист на ветру. В каждом звуке слышалась борьба между надеждой и страхом, между желанием довериться и привычным ощущением собственной уязвимости.
— Мы разберёмся, — сказал он так просто и уверенно, как будто говорил о починке крана. — Вместе. Я не отпущу тебя. Ни за что.
Весь мир будто замер, наблюдая за этим моментом истины — моментом, когда два израненных сердца наконец нашли друг друга сквозь туман сомнений и боли. Птицы перестали щебетать, ветер затих, а рассветные лучи словно замедлили свой бег, чтобы запечатлеть эту сцену в вечности.
Он не стал её целовать — нет, он просто притянул её к себе и крепко обнял, так что её щека прижалась к его холодной груди, а он упёрся подбородком в её макушку. Его объятия были одновременно и нежными, и твёрдыми, как обещание, высеченное в камне.
И они стояли так посреди холодного утра — он, не отпуская её, и она, наконец позволив себе быть удержанной, быть защищённой, быть любимой. Его руки были такими надёжными, его сердце билось так ровно и спокойно рядом с её собственным, которое готово было выпрыгнуть из груди от переполнявших её чувств.
Она вдыхала знакомый запах рубашки, слушала размеренный ритм его сердца и постепенно успокаивалась, растворяясь в ощущении безопасности. Каждая клеточка её тела словно впитывала его тепло, его уверенность и безусловную любовь.
Чемодан так и остался стоять на земле, одинокий и ненужный, словно символ всех её страхов и сомнений. Его потрёпанные бока, потускневшие от путешествий, теперь казались нелепыми и неуместными в этом новом, только зарождающемся мире.
А дверь в дом распахнулась настежь, впуская внутрь не холод, а слабый, робкий рассвет. Тёплый золотистый свет разлился по прихожей, словно омывая пространство от накопившейся горечи и недосказанности.
Продолжение следует...