Я геолог, романтик с большой дороги, как говорится. Носил рюкзак там, где Макар телят не гонял. Эту штуку я нашел на Северном Урале, в верховьях Вишеры. Размыло берег после паводка, и из глины торчал край зеленоватого металла.
Я копнул. На ладони оказалась бляшка. Тяжелая, бронзовая, размером с ладонь. **Пермский звериный стиль**. Кто знает, тот поймет: жуткое и завораживающее искусство. На бляшке было изображено существо: тело человеческое, голова лося, а вместо ног — змеиные хвосты, уходящие в пасть ящеру. И крылья за спиной. Три мира: Нижний, Средний и Верхний.
Вещь музейной ценности. Но меня зацепило другое. Когда я её взял, пальцы закололо, словно током ударило. Слабо так, на грани ощущения.
Привез я находку домой, в Екатеринбург. Поставил на полку за стекло.
Странности начались под Новый год. Сначала мелочи: кошка моя, Муська, перестала в ту комнату заходить. Сядет на пороге, шерсть дыбом, и шипит на шкаф. Потом сны пошли. Снилась мне тайга, только не такая, как сейчас, а душная, папоротниковая, темная. И люди там — маленькие, с белыми глазами, без зрачков. **Чудь**. Сидят вокруг костра и бьют в бубны, а звук этот — бум-бум-бум — совпадает с моим пульсом.
Наступило 6 января. Сочельник.
Я сидел дома один, читал. Тишина, за окном мороз давит.
Вдруг слышу — звон. Тонкий, высокий, на грани ультразвука.
Пошел на звук. Идет от шкафа.
Открыл дверцу. Беру фигурку в руки... и роняю.
Она была **горячая**.
Не теплая, а горячая, градусов шестьдесят. Как будто она внутри греется. Но бронза не может генерировать тепло! Это кусок металла!
Я положил её на стол. Смотрю.
А у человеко-лося глаза открылись.
Раньше там были просто выпуклости, литье грубое. А теперь веки (бронзовые!) разошлись, и оттуда на меня смотрела... пустота. Тьма.
И шепот пошел по комнате. Не русский, не человеческий. Клеет, шуршит, цокает.
**«Омп... тын... бур...»**
Я вспомнил лекции по этнографии. Шаманы верили, что такие бляшки — это не украшения. Это **вместилища**. Тюрьмы для духов-помощников, которых нужно кормить. Иначе они сожрут хозяина. А в Ночь Перехода (Рождество, Йоль — неважно, как назвать) печати слабеют.
Бляшка начала вибрировать. Она ползла по столу ко мне. Медленно, с противным скрежетом металла о дерево.
Я схватил молоток. Думаю: разобью к чертям, расплющу.
Замахнулся.
И тут меня скрутило.
Боль адская, в животе, в груди. Будто внутри меня проросли те самые змеиные хвосты, что на фигурке. Я упал на пол, корчусь, воздух хватаю.
А в голове голос, ясный, чужой, холодный как ледник:
**«Ты нас выкопал. Ты нас разбудил. Теперь ты — наша дверь».**
Я увидел, как из бронзовой пасти ящера (на бляшке) повалил черный дым. Он сформировался в маленькие, юркие тени, которые прыгали со стола на пол. Они были похожи на уродливых карликов. Чудь белоглазая. Они вышли из легенд, потому что я принес их ключ домой.
Я пополз к окну. Надо выбросить. В снег, в холод, заморозить их!
Схватил горячую бронзу голой рукой (кожа зашипела, приварилась к металлу), размахнулся и вышвырнул в форточку, с девятого этажа.
Тени в комнате взвизгнули и растворились. Боль отпустила.
Я сидел на полу, баюкал обожженную руку. На ладони остался ожог — точный отпечаток морды ящера.
Утром я спустился вниз, под окна. Искал в сугробах три часа. Перекопал все.
Фигурки не было.
Снег был, окурки были. А бронзы нет.
Зато на свежем снегу, прямо от места падения, уходили следы.
Маленькие, размером с детскую ладошку. Босые. С когтями.
Они уходили не в сторону дороги. Они уходили в подвал моего дома.
С тех пор я слышу их по ночам. Они скребутся в перекрытиях, цокают в вентиляции. Они здесь. Я думал, я выбросил их. А я просто выпустил их на свободу в большом городе. И каждую ночь я жду, когда дверь в мою квартиру откроется изнутри, потому что замки для них — не преграда.