Деревня Мохнатый Лог стояла в низине, словно в ладонях у старого, глухого леса. Места здесь были "сильные", как говорила местная знахарка баба Нюра. Церковь в селе была, новодел из красного кирпича, но стояла она как-то неуклюже, на семи ветрах, и кресты на ней постоянно чернели, сколько их ни золоти.
Накануне Рождества прислали в Лог нового настоятеля — отца Евгения. Молодой, городской, с жидкой бороденкой и глазами, горящими фанатичным огнем. Первым делом он узнал, что местные готовятся к "Окруте" — старому обряду колядования.
Это вам не песенки петь ради конфет. В Мохнатом Логе к этому делу подходили серьезно, по-дедовски. Мужики выворачивали тулупы мехом наружу, мазали лица сажей, надевали страшные маски из бересты и рогов. Считалось, что в эту ночь, когда Колесо Года скрипит и поворачивается, границы стираются. И чтобы Навьи (духи умерших и иные сущности) не навредили живым, живые сами должны притвориться нечистью. **«Свой своего не тронет»** — закон старый, как сама земля.
Отец Евгений, узнав об этом, пришел в ярость.
На проповеди он стучал кулаком по аналою:
— Запрещаю! Это язычество! Это поклонение сатане! Кто наденет личину бесовскую, того в храм не пущу! Кто дверь ряженым откроет — тот грех смертный на душу возьмет! Молитесь дома, и Бог вас сбережет. А эти игрища — тьма!
Баба Нюра, стоявшая в углу, только головой покачала.
— Глупый он, — шепнула она соседу. — Думает, если он глаза закроет, то Лес исчезнет. Личина — это не грех, это защита. Без Маски в эту ночь человек — просто кусок мяса для тех, кто ходит в темноте.
Наступила Ночь перед Рождеством.
Мороз ударил такой, что бревна в срубах стреляли, как пушки. Луна висела полная, мертвенно-бледная, заливая сугробы синим светом.
Отец Евгений заперся в своем доме при церкви. Он был доволен. В деревне было тихо. Испугались мужики, не пошли колядовать. "Сломил я их суеверия", — думал поп, подливая масла в лампаду.
Он не знал одного. Мужики не испугались. Они просто знали: если священник снял "защиту" с деревни своим запретом, то **Окрутники** придут не из соседних дворов. Они придут из Леса. И это будут не люди.
Около полуночи собака во дворе заскулила. Жалобно так, тоненько, и забилась под крыльцо.
Потом послышался хруст снега.
Тяжелый, ритмичный шаг. Словно шел кто-то очень большой и грузный.
*Хруп... Хруп...*
И звук волочения чего-то тяжелого.
Евгений перекрестился, взял телефон — связи не было. "Провода оборвало", — подумал он, хотя ветра не было.
Стук в дверь.
Не кулаком. Костяной, сухой стук.
*Тук-тук.*
— Кто там? — голос у священника дрогнул.
— **Коляда пришла... Отворяй, хозяин...** — голос из-за двери звучал глухо, словно из бочки. Но в нем слышались нотки, от которых у Евгения свело живот. Это был не человеческий голос. В нем не было вибрации связок. Так мог бы говорить ветер в печной трубе, если бы умел складывать слова.
— Уходите! — крикнул поп. — Не пущу! Грех это! Именем Господа, идите прочь!
За дверью затихли.
А потом раздался смех. Тихий, шелестящий, многоголосый.
— **Твой Бог в церкви заперт, поп. А здесь — наша земля. Право Древнее. Право Сильное. Ты нас звал, когда запрещал. Ты нас ждал.**
Дверь, запертая на засов, начала медленно открываться. Засов не сломался — он просто прошел сквозь скобу, как масло.
Отец Евгений схватил кропило со святой водой и крест.
На пороге стояли Трое.
Первый был в маске Козла. Но при свете лампад Евгений с ужасом увидел: это не береста.
Рога росли прямо из кости. Шерсть на морде была жесткая, живая, пахнущая псиной и разложением. А глаза... Это были глаза козла, с прямоугольным зрачком, но в них светился разум. Древний, холодный, нечеловеческий разум.
Второй был Медведем. Но это был не человек в шубе. Это была гора бугрящихся мышц и свалявшейся шерсти, стоящая на задних лапах. Его морда была мокрой, а из пасти капала слюна.
Третья была "Журавль". Существо, замотанное в серые тряпки, с длинным деревянным клювом. Только из-под тряпок торчали не человеческие ноги в валенках, а птичьи лапы, покрытые чешуей.
— Изыди! — взвизгнул Евгений и плеснул святой водой в "Козла".
Вода попала на морду. Существо даже не моргнуло. Вода просто стекла, превратившись в грязь.
— **Вода — наша стихия,** — промекал Козел. — **Земля — наша мать. А ты кто такой, чтобы нам указывать? У тебя нет Силы. У тебя есть только книжка и страх.**
Они вошли в комнату. В доме сразу стало тесно и холодно. Огонь в печи погас мгновенно.
Евгений попятился к красному углу, выставив вперед крест.
"Медведь" подошел к иконам. Он не корчился, не горел. Он просто посмотрел на лики святых и глухо зарычал.
И иконы... отвернулись.
Лики на досках потемнели, краски потекли, и святые закрыли глаза. Потому что эгрегор Христианства в этом месте, на этом древнем капище, был тонким, как пленка. А в Ночь Коляды проснулся **Хозяин Места**.
— Ты не дал людям надеть Маски, — проскрипел "Журавль", щелкая клювом у самого лица священника. — Значит, ты сам станешь Маской. Нам нужно тело, чтобы праздновать.
— **Дай...** — Козел протянул руку. Это была не рука, а когтистая лапа, покрытая шерстью.
Евгений попытался ударить его крестом.
И тут случилось страшное.
Крест в его руке раскалился. Но не божественным светом. Он стал ледяным, обжигающим холодом металла, брошенного в снег. Евгений закричал и выронил распятие. Крест упал на пол и рассыпался в труху, как сгнившая деревяшка.
— **Пустой символ в пустых руках,** — констатировал Козел.
Они обступили его.
— **Одевайся, батюшка. Пора колядовать.**
Медведь сорвал с него рясу. Козел снял с себя... нет, не маску. Он содрал с себя лицо. С влажным, чмокающим звуком кожа отделилась от мяса.
— **Примерь. Тебе пойдет.**
Утром прихожане пришли к дому священника. Дверь была открыта. Внутри — разгром. Иконы лежали на полу, ликами вниз. Вся мебель была в глубоких бороздах от когтей.
Отца Евгения не было.
Но на снегу, ведущем к лесу, были следы.
Следы босых человеческих ног, которые постепенно, шаг за шагом, превращались в раздвоенные копыта.
С тех пор в Мохнатом Логе священники не задерживаются. А местные говорят, что видели в лесу нового Окрутника. Ходит он в обрывках черной рясы, но с козлиной мордой. И плачет человеческим голосом, прося снять с него Личину.
Только снять её нельзя. Потому что в Ночь Силы маска въедается в мясо. А тот, кто отвергает Традицию, становится кормом для неё.