Марина Сергеевна стояла посреди кухни и смотрела на кастрюлю с борщом так, будто это была не еда, а бомба с часовым механизмом. Борщ был идеальный: свекольный, наваристый, с тем самым оттенком рубина, который получается, только если правильно пассеровать овощи и добавить капельку уксуса. Но проблема была не в борще. Проблема была в том, что Виталик, ее законный супруг вот уже тридцать два года, спросил: «А сметаны, что, нет?».
Не «спасибо, дорогая». Не «как вкусно пахнет». А сразу — инвентаризация холодильника с претензией в голосе.
— Виталь, — тихо сказала Марина, не оборачиваясь. Она аккуратно положила половник на специальную подставку (керамическая, в виде толстого повара, подарок невестки на позапрошлый Новый год). — Сметана в магазине. Магазин через дорогу. Ноги у тебя есть.
Виталий Петрович, мужчина с третьим подбородком, благородной сединой и не менее благородным животом, который он носил с достоинством адмирала, оторвался от планшета. В планшете какие-то политологи обсуждали судьбы мира, а Виталий эти судьбы вершил, лежа на диване в трениках с оттянутыми коленками.
— Марин, ты чего завелась? — искренне удивился он. — Я просто спросил. Трудно, что ли, было купить? Ты же все равно с работы шла.
И вот тут у Марины в голове что-то щелкнуло. Тихо так, как перегорает старая лампочка в подъезде. Дзынь — и темнота.
Она вспомнила сегодняшний день. Подъем в шесть утра, потому что Виталику надо погладить рубашку (сам он утюг боится, как огня, говорит — техника сложная). Потом бегом на работу — Марина трудилась старшим бухгалтером в небольшой фирме, где директор считал, что отчетность должна сдаваться сама собой, желательно бесплатно. В обед она сбегала в аптеку за лекарствами для свекрови (святая женщина, дай ей бог здоровья, но звонит по пять раз на дню). Вечером — два пакета продуктов: картошка, капуста, мясо, потому что Виталик уважает домашнее. И вот теперь она стоит у плиты, ноги гудят, как трансформаторная будка, а ей предъявляют за отсутствие сметаны.
— Трудно, Виталик, — сказала Марина. Голос ее звучал странно спокойно. — Очень трудно.
Она развязала передник. Старый, в цветочек, еще мама дарила. Сняла его, аккуратно свернула и положила на стул.
— Ты чего? — Виталий наконец почуял неладное. Он даже звук на планшете убавил, хотя там как раз рассказывали, почему доллар скоро рухнет.
— Я, Виталий, устала. Я тебя тридцать лет обслуживала. Готовила, стирала, убирала, лечила, слушала твои лекции о геополитике, пока мыла унитаз. Хватит. Я ухожу.
Виталий хмыкнул. Он, конечно, слышал про женские истерики, климакс и магнитные бури, но чтобы вот так, из-за сметаны?
— Куда ты уходишь? В «Пятерочку»? Ну купи, заодно и хлеба возьми, черного.
Марина посмотрела на него долгим взглядом. В этом взгляде читалась вся история их брака: от свадьбы в районной столовой, где тамада порвал баян, до ипотеки за «двушку», которую они закрыли только три года назад, питаясь макаронами и верой в светлое будущее.
— Нет, Виталий. Я ухожу из дома. Совсем.
Она вышла в коридор и достала с антресолей чемодан. Чемодан был старый, добротный, с ним они ездили в Анапу в 2005-м. Виталий, почуяв неладное, выкатился в коридор.
— Марин, ты с дуба рухнула? Какой ухожу? Куда? К маме? Так тещи уже пять лет как нет. К Светке? У нее ремонт и двое внуков орут.
— Я сняла квартиру, Виталий, — соврала Марина. На самом деле никакой квартиры она не снимала, но план созрел мгновенно. У нее были отложенные деньги — «гробовые», как она шутила, или «подушка безопасности», как говорили по телевизору. Двести тысяч рублей на накопительном счете. На первое время хватит, а там видно будет.
Она начала кидать вещи в чемодан. Не разбирая: белье, кофты, любимый халат, косметичку. Виталий стоял в дверном проеме и смотрел на это, как на цирковое представление.
— Ты серьезно? Из-за сметаны? Ну хочешь, я сам схожу? — это было неслыханное предложение. Виталий в магазин ходил только по большим праздникам и только со списком, в котором было указано все, вплоть до жирности кефира и цвета пакета.
— Не в сметане дело, Витя. Дело в том, что я для тебя — функция. Как мультиварка или робот-пылесос. Только мультиварку ты иногда протираешь тряпочкой, а мне даже «спасибо» сказать лень. Я сегодня получила премию. Небольшую, пять тысяч. Купила тебе твою любимую колбасу, сырокопченую, по тысяче двести за килограмм. А себе — новые колготки, потому что старые пошли стрелкой. И знаешь, что я подумала, пока стояла в очереди? Я подумала: а зачем мне это всё?
— Что «всё»? — тупо спросил Виталий.
— Всё это. Твои грязные носки под диваном, которые я выгребаю каждое утро. Твои вечные претензии, что суп недосолен, а котлеты пережарены. Твоя мама, которая звонит мне и жалуется на тебя же, а я должна ее успокаивать. Я хочу пожить для себя. Мне пятьдесят пять лет, Витя. У меня, может, еще лет двадцать жизни осталось. И я не хочу провести их у плиты, выслушивая, что сметаны нет.
Марина захлопнула чемодан. Молния заела, но она дернула ее с такой силой, что та послушно застегнулась.
— Ключи на тумбочке оставлю. За квартиру платить до десятого числа. Показания счетчиков передавать до двадцать пятого. Как включать стиральную машинку — погуглишь. Еда в холодильнике дня на три, если не будешь жрать как не в себя. Прощай.
Она накинула плащ, взяла чемодан и вышла. Дверь хлопнула. Виталий остался стоять в коридоре в одних трениках. В кухне остывал идеальный борщ без сметаны.
На улице было зябко, но Марина этого не чувствовала. Внутри у нее бушевал пожар. Адреналин бил в голову шампанским. Она дошла до скамейки у подъезда, села и выдохнула. Телефон в кармане звякнул. Сообщение от Виталика: «Ты дура? Вернись, борщ стынет».
Марина усмехнулась и заблокировала номер. Потом подумала и заблокировала еще и номер свекрови. Гулять так гулять.
Первая проблема встала в полный рост через пять минут: идти было действительно некуда. К подруге Свете — стыдно, засмеет. К сыну с невесткой? Там «однушка» в ипотеке, они друг у друга на головах сидят, да и невестка, Леночка, дама с характером, сразу начнет учить жизни.
Марина открыла приложение с бронированием отелей. Самый дешевый номер в хостеле — тысяча рублей. Гостиница — от трех. Жаба, ее верная спутница жизни, квакнула и начала душить. Но Марина сказала жабе твердое «цыц».
«Я начинаю новую жизнь, — подумала она. — А в новой жизни женщина имеет право на чистую постель и тишину».
Она выбрала небольшую гостиницу в трех кварталах отсюда. «Уют» называлась. Три двести за сутки. Дорого, конечно, сердце кровью обливается. Но возвращаться было нельзя. Если вернется сейчас — всё, конец. Виталик поймет, что это был просто «бабский бунт», и гайки закрутит еще сильнее. Будет припоминать эту выходку до золотой свадьбы.
В номере гостиницы пахло казенной чистотой и дешевым освежителем воздуха. Марина села на кровать, которая не скрипела (в отличие от их супружеского ложа), и впервые за день почувствовала, как гудят ноги. Она сняла сапоги, вытянула ступни и закрыла глаза.
Тишина. Божественная, звенящая тишина. Никто не бубнит телевизором, никто не спрашивает, где его второй носок, никто не чавкает на кухне.
В животе предательски заурчало. Борщ-то остался дома. Марина вспомнила про колбасу в холодильнике и мстительно улыбнулась. Пусть ест свою колбасу всухомятку. Она достала телефон и заказала пиццу. С ветчиной и грибами. И колу. Вредно? Да. Дорого? Да. Плевать.
Пока курьер вез пиццу, Марина решила позвонить сыну. Антону надо было сообщить, чтобы не терял.
— Алло, мам? — голос у Антона был запыхавшийся. На заднем плане визжала внучка, требовала мультики. — Что-то случилось? Ты чего так поздно? Обычно отец звонит, если что.
— Антоша, я ушла от папы, — сказала Марина буднично, как будто сообщила, что купила хлеба.
Пауза в трубке повисла такая, что можно было услышать, как у Антона шевелятся мысли.
— В смысле ушла? В магазин?
— В смысле насовсем. Я сейчас в гостинице. С папой мы, наверное, разведемся.
— Мам, ты чего? Выпили, что ли? Какой развод? Вам шестой десяток!
— Вот именно, сынок. Шестой десяток. Самое время пожить по-человечески. В общем, я тебя предупредила. Отца не слушай, он сейчас будет плести, что я с ума сошла. Я в здравом уме и твердой памяти.
— Мам, ну ты даешь... А кто отцу готовить будет? Он же пельмени сварить не может, чтобы кастрюлю не сжечь!
Марина горько усмехнулась. Вот оно. Не «как ты себя чувствуешь, мама?», не «что случилось?», а «кто будет обслуживать папу?». Генетика — страшная сила. Или воспитание? Да нет, она же его нормально воспитывала... Видимо, мужской солидарности учат не в школе, а передают воздушно-капельным путем.
— Ему пятьдесят семь лет, Антон. Руки-ноги есть. Захочет жрать — научится. Все, целую, внучке привет.
Она положила трубку. Приехала пицца. Марина ела горячий кусок, запивала холодной газировкой и смотрела какое-то глупое шоу по телевизору. И вдруг поймала себя на мысли, что она счастлива. Странным, диким, немного пугающим счастьем беглого каторжника.
А в это время в квартире Виталий Петрович совершал подвиг. Он пытался найти хлеб. Хлебница была пуста. Он открыл холодильник. Борщ стоял, манил запахом, но налить его было проблемой. Половник исчез (он упал за тумбочку, когда Марина в сердцах его бросила, но Виталий этого не видел). Пытаться налить через край тяжелую кастрюлю он не рискнул.
Он достал палку колбасы. Сырокопченая. Вкусная. Но без хлеба — как-то не так. И чая нет. Чайник пустой, а фильтр для воды надо наполнять, и Виталий понятия не имел, как это делается. Он всегда думал, что вода в фильтре появляется сама, как роса на траве.
Он сел за стол и откусил колбасу прямо от палки. Жевал и думал: «Ну ничего. Перебесится и вернется. Куда она денется? Деньги кончатся, одумается. Завтра же приползет».
Но на завтра Марина не приползла. И послезавтра тоже.
Через три дня у Виталия кончились чистые рубашки. Он попытался постирать одну в тазике хозяйственным мылом (машинку он боялся трогать, там столько кнопок, как в кабине пилота). Рубашка стала серой и воняла псиной.
Через неделю у Виталия кончились деньги. Зарплатная карта была у него, но все коммунальные платежи и покупки продуктов всегда вела Марина. Оказалось, что тысяча рублей в магазине превращается в ничто быстрее, чем он успевает моргнуть.
Марина тем временем сняла крошечную студию на окраине. Без ремонта, со старой мебелью, зато дешево. Она ходила на работу, гуляла в парке, читала книги и... начала замечать, как меняется мир. Оказывается, вечером можно не бежать домой сломя голову. Можно зайти в кафе и выпить кофе. Можно просто сидеть на лавочке и смотреть на уток.
Коллеги на работе заметили перемены.
— Марина Сергеевна, вы влюбились? — спросила молоденькая секретарша Катя. — Глаза блестят, прическу сменили.
— Влюбилась, Катенька, — улыбнулась Марина. — В себя.
Но реальность не собиралась отпускать ее так просто. Через две недели раздался звонок. Номер был незнакомый.
— Марина Сергеевна? Это соседка ваша, Зинаида Павловна, снизу. Вы там что, мужа убиваете?
— В каком смысле? — напряглась Марина.
— В прямом! У вас там потоп! Вода хлещет, я уже тазы подставляю! Дверь никто не открывает, Виталик ваш трубку не берет!
Сердце ухнуло куда-то в пятки. Квартира. Их общая, выстраданная квартира с новым ламинатом.
— Еду! — крикнула Марина и бросилась к выходу.
В такси она молилась всем богам ЖКХ, чтобы это был не стояк. Если Виталик, этот безрукий адмирал диванных войск, решил самостоятельно запустить стиралку и сорвал шланг...
Она влетела в подъезд, поднялась на третий этаж. Дверь квартиры была не заперта. В коридоре стояла вода. В этой воде, в одних трусах, стоял Виталий и пытался заткнуть прорвавшийся под раковиной кран... половой тряпкой.
— Ты! — заорал он, увидев жену. — Ты специально подстроила! Диверсия!
Марина не стала слушать. Она скинула туфли, босиком прошлепала по воде к стояку в туалете и одним движением перекрыла вентиль. Вода затихла.
— Идиот, — сказала она спокойно. — Вентиль перекрывают здесь. А не тряпкой кран мотают.
Виталий стоял мокрый, жалкий, с обвисшим животом. В квартире пахло сыростью и безнадегой. На столе горой возвышалась грязная посуда — за две недели он не помыл ни одной тарелки. На полу валялись коробки от пиццы и пустые бутылки.
— Ну что, — сказал Виталий, пытаясь вернуть себе былое величие, но выходило плохо. — Нагулялась? Давай, убирай тут все. Соседи снизу сейчас придут, надо с ними разбираться.
Марина посмотрела на этот хаос. На грязные пятна на полу. На мужа, который даже в этой ситуации пытался командовать. И вдруг рассмеялась.
— Я? Убирать? Нет, дорогой. Это твоя квартира — ты и убирай. И с соседями разбирайся сам. Ты же мужчина, глава семьи. Вот и решай проблемы.
— Ты что, бросишь меня в такой момент? — Виталий вытаращил глаза.
— Я тебя бросила две недели назад, Витя. А сейчас я зашла просто вентиль перекрыть. Чтобы соседей жалко не было.
Она развернулась и пошла к двери.
— Стой! — крикнул Виталий. В его голосе прозвучало что-то новое. Страх. — Марин, стой! Я не знаю, как... Я не умею! У меня денег нет на ремонт соседям!
Марина остановилась в дверях. Обернулась.
— Продай машину, — сказала она. — Или гараж. Или свой планшет. Мне все равно.
— Марин... Прости.
Это слово прозвучало так тихо, что она едва его расслышала. Виталий опустился на стул (мокрый) и закрыл лицо руками.
— Я не знал, что это так тяжело. Все это... Быт. Я думал, оно само. Я дурак, Марин. Старый дурак.
Марина смотрела на него. Сердце, конечно, не камень. Тридцать лет все-таки. Но она знала: если сейчас пожалеет, если возьмет тряпку — все вернется. Сметана, носки, претензии.
— Витя, — сказала она мягче. — Вызови клининг. Найди деньги. Поговори с соседями по-человечески, без гонора. Ты же мужик неглупый, когда хочешь. Научись жить сам. А там... посмотрим.
— Ты вернешься? — он поднял на нее глаза, полные надежды, как у побитого спаниеля.
— Не знаю, — честно сказала Марина. — Пока мне нравится пить кофе в кафе и не искать сметану. Но развод я пока не подавала. У тебя есть испытательный срок. Месяц. Если через месяц квартира будет блестеть, соседи будут довольны, а ты научишься варить суп — может быть, мы сходим в кино.
Она вышла на лестничную площадку. Там стояла Зинаида Павловна с воинственным видом.
— Ну что, утопил нас твой ирод?
— Зинаида Павловна, — улыбнулась Марина. — С Виталием Петровичем разбирайтесь сами. Счет выставляйте по полной программе. Ему полезно. А я — на маникюр.
И она пошла вниз по лестнице, цокая каблуками. Впереди была новая жизнь, и, кажется, впервые за тридцать лет Марина управляла ею сама.
А Виталий... Ну что Виталий? Либо выплывет, либо утонет. Но это уже будет его история...