Отец Никодим невзлюбил село Волчий Яр с первого дня. Народ тут был темный, "двоеверный". Вроде и в церковь ходят, лбом пол бьют, а как праздник — так бегут в лес, к старому дубу на капище, ленты вязать да молоко в корни лить. Особенно бесило Никодима, что на Коляду (в Сочельник) местные пекли фигурки козуль из теста и несли их не на паперть, а в чащу, задабривать "Хозяина".
— Бесовщина! — плевался Никодим, глядя, как бабки тайком прячут под платками обереги-змеевики. — Я выжгу эту ересь каленым железом.
В ночь перед Рождеством мороз ударил знатный. Звезды высыпали колючие, яркие, снег под ногами пел на все лады. Деревня затихла, готовясь к первой звезде. А Никодим собрался в поход. Взял топор потяжелее, бутыль со святой водой и служку Митьку, пацана лет двенадцати, чтобы тот фонарь держал.
— Пойдем, Митрий. Покажем им, чей Бог сильнее. Срублю их идола, пущу на дрова для церковной печи. Пусть греются и каются.
Митька дрожал, то ли от холода, то ли от страха.
— Батюшка, нельзя в эту ночь. Лес слушает. Сегодня границы открыты, Велес... тьфу, Мороз ходит.
— Цыц! — рявкнул поп. — Молитва всё пересилит.
Дошли до капища быстро. Место там было жуткое, даже днем сумрачное. Огромный дуб, в три обхвата, стоял посреди поляны. Ветви узловатые, как старческие пальцы, небо царапают. Вокруг ствола снег утоптан — видать, приносили уже дары. Хлеб лежит, зерно рассыпано.
Никодим пнул ногой миску с медом.
— Мерзость!
Подошел к дереву, перекрестился размашисто, плюнул на ладони и замахнулся топором.
*ХРЯСЬ!*
Топор вошел в кору глубоко, с глухим, чавкающим звуком. По лесу эхо пошло, да такое, словно кто-то охнул под землей.
Митька сжался, фонарь ходуном ходит.
— Батюшка, уйдем... Смотрите, сок течет.
И правда. Из зарубки на стволе выступила густая, темная жидкость. На морозе она парила. Пахло от нее не смолой, а железом и сырой землей.
Никодим только хмыкнул, выдернул топор.
— Гнилое нутро, вот и течет. Руби, пока не завалим!
Он ударил второй раз. Третий. Щепки летели во все стороны, черные, влажные.
И с каждым ударом лес вокруг менялся. Тишина, которая до этого была просто зимней, стала плотной, тяжелой. Ветер стих. Деревья, стоявшие стеной вокруг поляны, начали медленно, едва заметно склоняться к центру.
На десятом ударе Никодим остановился дух перевести. Снял шапку, лоб утереть.
— Что, идолище, не помогли тебе твои жертвоприношения?
В этот момент фонарь в руках Митьки мигнул и погас. Хотя керосина там было полно.
Они остались в свете одной луны.
И тут Никодим услышал.
Сверху, из кроны дуба, раздался скрип. Медленный, тягучий скрип древесины. Ветви, огромные, тяжелые сучья, начали опускаться вниз. Без ветра. Они двигались, как живые конечности, охватывая пространство вокруг священника.
— Читай "Да воскреснет Бог"! — заорал Никодим, хватаясь за топор.
Он ударил по ближайшей ветке, но лезвие отскочило, высекая искры, словно ударило о камень.
Из темноты дупла, что чернело на высоте человеческого роста, полыхнуло два зеленых огонька.
— **Зачем пришел, чужак?** — прошелестело со всех сторон сразу. Голос звучал в скрипе снега, в треске коры. — **Я здесь стоял, когда твоего бога еще и в планах не было. Я пил кровь туров, а не вино.**
Никодим попытался плеснуть святой водой на ствол. Вода, не долетев, превратилась в ледяную крошку и со звоном осыпалась у его ног.
Корни под ногами священника вздыбились. Снежный наст лопнул, и из земли полезли бурые, узловатые отростки. Они оплели сапоги, поползли вверх по рясе, сжимая крепко, по-хозяйски.
— Митька, беги! — хрипнул поп, понимая, что ноги его больше не слушаются.
Мальчишка не стал ждать второго приглашения. Он бросил фонарь и рванул через сугробы, не разбирая дороги.
За спиной он слышал страшные звуки. Хруст костей, смешанный с треском дерева. И вопли Никодима, которые быстро перешли в бульканье, словно рот ему забили землей и мхом.
— **Приму дар...** — гудело эхо. — **Красный дар в белую ночь...**
Утром мужики из села, выслушав заикающегося Митьку, пошли к дубу. С топорами, но и с хлебом тоже — на всякий случай.
На поляне было тихо. Дуб стоял, как ни в чем не бывало. Зарубки на стволе затянулись свежей, грубой корой.
Никодима нигде не было.
Только высоко, на толстом суку, висела его черная ряса и наперсный крест. Ряса была целая, не порванная, пуговицы застегнуты наглухо. Будто человек просто испарился из нее, или вытек.
А у корней, там, где вчера священник рубил дерево, вырос странный гриб. Огромный, красный, пульсирующий теплом, несмотря на мороз.
Бабка-знахарка подошла, поклонилась дереву в пояс, положила пирог у корней.
— Принял, Батюшка-Лес, — прошамкала она. — Хорошая жертва, жирная. Год теперь урожайный будет.
Крест священника так и остался висеть. Снимать его никто не решился. Говорят, по ночам он светится гнилушным светом, отпугивая чужаков. А в церкви новый поп теперь служит, смирный. Про язычество помалкивает, а на Коляду сам, говорят, блюдце с молоком за порог выставляет.