В подвалах архивов Уральского федерального университета архивариус Елена Морозова находит топографическую карту 1963 года с подписью давно умершего геодезиста Алексея Кротова. На ней — несуществующий ручей и подстанция, которой никогда не было на местности. Это не ошибка. Это след.
Чем глубже Елена погружается в расследование, тем яснее становится: карта — свидетельство секретного военного эксперимента времён Холодной войны, проведённого в лесах под Свердловском. Испытания нового оружия. Радиация. Молчание. Скрытые могилы простых людей, ставших расходным материалом.
Но правда не умирает — она ждёт тех, кто готов её найти. Даже если государство прикажет замолчать. Даже если правда лежит под слоем свинца, хвои и полувековой лжи.
5 мая 2023 года архивариус Елена Морозова разбирала старые картотеки в подвале корпуса аграрного факультета Уральского федерального университета. Всё это происходило в преддверии переезда в новое здание на улице Малышева. Сотни папок с топографическими съёмками советской эпохи требовали систематизации, и Елена, как всегда, работала тщательно, почти с археологической скрупулёзностью.
Между двумя делами, датированными 1910-ми годами, её пальцы нащупали лист плотной бумаги формата А4 — пожелтевший, но с чёткими, будто только вчера нанесёнными, линиями и обозначениями. В правом нижнем углу чётко читалась печать: «Свердловское управление геодезии и картографии», дата — 27 октября 1963 года, подпись — Алексей Фёдорович Кротов, главный геодезист.
Имя Кротова было знакомо Елене по спискам сотрудников тех лет. Она знала: он умер в 1965-м, всего через два года после этой карты. На чертеже был изображён участок леса в пятнадцати километрах к северо-востоку от Свердловска. Обычное дело — лесной массив, просека, грунтовая дорога. Но два обозначения насторожили её.
Первое — синяя извилистая линия с надписью «Ручей Студёный».
Второе — небольшой прямоугольник с условным знаком электроподстанции и пометкой «PS 410 кВ».
Елена достала планшет и открыла современные спутниковые карты. Лес — на месте. Просека — угадывается. Дорога — прослеживается сквозь деревья. Но ни ручья, ни подстанции в этом районе никогда не существовало. Она поднялась в читальный зал и запросила архивный реестр топографических материалов за 1963 год. Никаких записей о карте с таким номером в октябре не значилось.
Это была карта-призрак. Кто-то в прошлом попытался стереть её из официальной памяти… но она выжила.
На следующий день Елена приехала в институт раньше обычного. Карта лежала в её рабочем столе, аккуратно завёрнутая в кальку. Она снова изучила каждый миллиметр чертежа: масштаб 1:25 000, координатная сетка, выверенные до угловой секунды — работа настоящего мастера.
Подпись Кротова ей казалась подлинной. Та же размашистость, тот же наклон, та же характерная заглавная «А» — подделать такое было почти невозможно. Печать тоже внушала доверие: даже мелкая царапина на букве «С» совпадала с известной ей особенностью штампа, появившейся в 1962 году.
В архиве кадров она нашла личное дело Алексея Фёдоровича. Фотография 1958 года: мужчина лет сорока пяти в очках, с аккуратно зачёсанными назад волосами. Образование — Ленинградский горный институт, специальность — маркшейдерское дело. Приехал в Свердловск в 1954-м, прошёл путь от участкового геодезиста до главного специалиста управления. В характеристиках коллеги отмечали его исключительную педантичность: «Не допускает даже малейших погрешностей. Каждую карту проверяет лично. Никогда не подписывает то, в чём не уверен на сто процентов».
Последняя запись в трудовой книжке — 12 февраля 1965 года. Причина увольнения — смерть. Медицинские справки указывали на гипертонию, но не на острые сердечные проблемы. Инфаркт настиг его внезапно — коллеги нашли его утром за чертёжным столом. На столе лежали недоделанные планы железнодорожной ветки к заводу имени Серова.
В тот же вечер Елена решила съездить на место. Свернула с Серовского тракта на лесную дорогу и, проехав полчаса, остановилась в районе, указанном на карте. Лес стоял молчаливый и плотный, хвоя под ногами — сухая и хрустящая. Никаких следов человеческой деятельности: ни опор ЛЭП, ни фундаментов, ни русла ручья.
Она прошла триста метров в том направлении, где должна была быть подстанция. Древние сосны, толщиной в два обхвата, явно росли здесь дольше шестидесяти лет. Если бы в 1963 году в этом месте строили что-то серьёзное, деревья бы срубили. Но они стояли, как стояли всегда.
Дома Елена снова разложила карту на кухонном столе. При свете настольной лампы она заметила, что рядом с обозначением подстанции тонким карандашом была нанесена едва видимая пометка: «270» и стрелка, направленная на север. Почерк отличался — мельче, аккуратнее. Кто-то позже добавил эту информацию.
Утром она позвонила гидрологу Виктору Семёновичу и попросила проверить, существовал ли в этих местах ручей «Студёный».
— Елена, я проверю завтра, — ответил он. — Но учти: если ручей был сезонным или крошечным, его могли просто не занести в реестры. Особенно в шестидесятые.
Утром следующего дня он перезвонил:
— Никакого «Студёного» там не было. И не могло быть. Грунтовые воды залегают на глубине 20–25 метров. Поверхностный водоток физически невозможен.
Значит, карта содержала ложные данные. Но зачем Кротов, человек, для которого точность была священна, стал бы рисовать несуществующие объекты?
Елена нашла в архиве телефонный справочник 1964 года. Среди фамилий коллег Кротова она узнала одну — Василий Петрович Симонов, его непосредственный начальник. Через городской архив выяснила: Симонов умер в 1992-м, но его вдова, Клавдия Ивановна, жива и проживает на улице Белинского.
— А Лёша? — голос пожилой женщины дрогнул, когда Елена назвала имя Кротова. — Лёша же давно умер…
— У меня есть карта с его подписью. Хотела понять, откуда она взялась.
— Приезжайте завтра в два. Только не думайте, будто я много помню. Это было так давно…
Квартира Клавдии Ивановны хранила дух шестидесятых: полированный шкаф, круглый стол на одной ножке, диван с деревянными подлокотниками. Она надела очки и долго изучала подпись.
— Да, это почерк Лёшин. Но странная карта… Василий никогда не говорил о подстанции в этом районе.
— Каким он был человеком?
Клавдия Ивановна подошла к окну.
— Замкнутым. Особенно в последние месяцы. С осени 1963-го стал нервным, переспрашивал у коллег одно и то же. Раньше он был уверен в себе — никогда ни о чём не спрашивал.
Она рассказала, как Кротов, обычно спокойный и собранный, вдруг стал плохо спать, засыпал за чертёжным столом, а однажды ночью его застали в архиве — он что-то искал среди карт. А в январе 1965 года, за месяц до смерти, пришёл к ним домой и сказал Василию:
— Если со мной что-то случится, знай: не все карты, которые я подписывал, были настоящими.
— А эта пометка карандашом? — спросила Елена, указывая на «270».
Клавдия Ивановна взяла лупу.
— Это не Лёшин почерк. Он всегда перечёркивал семёрку. А здесь — обычное написание.
Вечером Елена снова отправилась в лес. От места подстанции отмерила 270 метров строго на север. Оказалась в небольшой ложбине между холмами. На первый взгляд — обычный участок. Но под хвоей почва лежала неровно: в нескольких местах заметны проседания.
Она разгребла один из ямок — и наткнулась на кусок бетона. Шероховатый, с отпечатками досок опалубки. Потом нашла ещё. И ещё. Все — с арматурой внутри. Расположены по прямоугольнику 30 на 40 метров. Типичные размеры трансформаторной подстанции.
Это место действительно что-то строили. А потом — тщательно демонтировали и маскировали.
В областном управлении энергетики ей сообщили: подстанций класса 410 кВ в том районе не было и быть не могло. Это дорогие, долговечные сооружения. Но сотрудник упомянул: энергообъекты для военных строились по отдельным линиям, и их документы не хранились в гражданских архивах.
Елена пошла дальше. В городском архиве она нашла упоминание: в октябре 1963 года Научно-исследовательский институт специального машиностроения получил разрешение на полевые испытания нового оборудования на лесном участке №47, в 15 км к северо-востоку от Свердловска.
Институт был закрытым. Официально — горнодобывающая техника. Но по намёкам архивистов — военные разработки. После распада СССР институт обанкротился, а архивы уничтожили или разбросали.
Однако в областной библиотеке Елена нашла подшивку внутренней газеты института за 1963 год. В номере от 8–9 ноября:
«Коллектив лаборатории №8 под руководством кандидата технических наук Бориса Николаевича Воронова успешно завершил полевые испытания экспериментального оборудования…»
Фамилия показалась знакомой. В записях она нашла: Воронов умер в 1987-м, но его сын, Владимир Борисович, преподавал в политехническом институте.
Тот принял её в кабинете. Когда Елена показала карту и упомянула отца, его лицо стало серьёзным.
— Осенью 1963-го он сильно изменился, — тихо сказал он. — Стал мрачным, не спал ночами. Однажды сказал мне: «Володя, запомни: никогда не берись за работу, если не понимаешь, для чего она нужна».
Он достал из ящика коробку с личными вещами отца. Среди них — чёрный блокнот. На последней странице, другими чернилами, дрожащей рукой было написано:
27 ноября 1963 г.
Испытания завершены. Результат превзошёл все ожидания.
Но я понял, что мы создали.
Господи, что мы создали!
Завтра подпишу рапорт об отказе от продолжения работ.
Пусть делают выводы без меня.
В тот же вечер Елена вернулась в лес — уже с металлоискателем. Под землёй нашла обрывки толстого кабеля в резиновой изоляции, разрезанного на куски. А в северо-восточном углу — тяжёлую свинцовую пластину с отверстиями. Свинец такого качества использовали в оборонке — для защиты от излучения.
Её бывший однокурсник, инженер с завода, подтвердил: это компонент радиационного экрана. Для защиты от мощных источников — рентген, реакторы, ускорители.
В библиотеке Елена нашла статью в журнале «Атомная энергия» за 1964 год — с намёками на испытания компактных ядерных реакторов для военных целей. А на сайте, посвящённом истории оборонной промышленности, увидела фото коллектива института 1962 года. Среди имён — Алексей Фёдорович Кротов, значился как внештатный консультант по геодезии.
Значит, он работал на секретный проект.
При следующей встрече Владимир Борисович передал ей папку с записями отца за декабрь 1963 года:
5 декабря. Уровень радиации в зоне эксперимента — в 700 раз выше нормы. Почва заражена на 3 метра вглубь. Растительность в радиусе 200 метров погибла за неделю.
14 декабря. Сегодня приехал геодезист Кротов. Привёз карты участка. Сказал: «Сохранил один экземпляр на всякий случай». Я понял его. После того, что мы там видели, каждый хочет оставить свидетельство.
21 декабря. Мы создали портативное устройство для заражения местности. Компактное, эффективное, без взрыва. Идеальное оружие для диверсий в тылу противника.
Елена провела повторное обследование — уже с дозиметром. Прибор защёлкал сразу: радиационный фон в три раза выше естественного. В центре участка она выкопала цилиндр из нержавеющей стали — контейнер для радиоактивного источника. Дозиметр зачастил: в 20 раз выше фона.
Физик из университета подтвердил: внутри, скорее всего, цезий-137 или стронций-90, изотопы, полученные в специальных реакторах. Это не промышленный отход — это компонент военного устройства.
Через неделю ей позвонил Сергей Иванович Комаров из управления ФСБ.
— Нам стало известно о ваших поисках, — сказал он холодно, но вежливо. — Некоторые события 1963 года до сих пор составляют государственную тайну. Срок засекречивания — до 2038 года.
Он вручил ей подписку о неразглашении. В случае отказа — изъятие материалов и возбуждение уголовного дела по статье о незаконном обращении с радиоактивными веществами.
Елена подписала. На следующий день к ней пришли и забрали всё: цилиндр, свинцовые пластины, фотографии. Остались только документы — и карта Кротова. Её почему-то не тронули.
Однажды к ней на почту пришло анонимное письмо:
«Если интересует продолжение истории, приезжайте в субботу к памятнику Ленину в Первоуральске в 15:00. Не опаздывайте».
Она пришла. К ней подошёл пожилой мужчина в потёртой куртке — Пётр Михайлович Северин, бывший водитель института.
— Я возил ящики в лес, — сказал он, оглядываясь. — В свинцовых контейнерах. После первой поездки начало выпадать волосы, тошнота… Врачи сказали — переутомление. Но я знал. Это была лучевая болезнь.
Он передал записную книжку с 17 фамилиями: охранники, техники, монтажники. У большинства — рак, лейкемия, инвалидность. Средний возраст смерти — 62 года, при среднем по области — 71.
Одна из вдов, Клавдия Петровна Иванова, показала Елене тайную фотографию, сделанную её мужем на полигоне. На заднем плане — металлическая установка, а на корпусе — «RD-7. Опытный образец». Под обозначением — треугольник с цифрой 8: завод №812, Арзамас-16.
RD — радиологический диспергатор. Оружие, распыляющее радиоактивную пыль без взрыва. Тихо. Эффективно. Идеально для диверсий.
Владимир Воронов, встревоженный визитом «органов», признался: испытания проводились не только под Свердловском, но и в Челябинской, Пермской и Новосибирской областях. Масштабы трагедии были огромны.
Елена поняла: это не просто секретный эксперимент. Это преступление против собственного народа. Простых людей использовали как расходный материал. Инженеры и военные — в защитных костюмах. Рабочим — респираторы и перчатки.
А потом все следы стёрли. Демонтировали. Засыпали чистой землёй. Посадили сосны. Запретили говорить.
Однажды, стоя в том самом лесу, Елена смотрела на мирную зелень и слушала щелчки дозиметра. Она понимала: тайна останется тайной. Слишком много людей заинтересованы в её сокрытии.
Но правда — в её записях. В памяти Клавдии Петровны. В записной книжке Северина. В карте Кротова.
Она вернулась домой и начала писать. Не для публикации. Просто чтобы сохранилось. Пока кто-то помнит тех, кто погиб, выполняя «особо важное задание».
Пока карта лежит в архиве.
Пока земля хранит свинец и радиацию.
Пока эхо тех дней не затихло совсем.