Шум свадебного банкета был приятным гулом в ушах. Я, Алиса, стояла в центре этого яркого вихря из улыбок, тостов и музыки, сжимая в своей руке ладонь Максима. Мое белое платье, над которым я так тщательно выбирала каждую кружевную деталь, казалось, светилось изнутри от счастья. Мы только что станцевали наш первый танец, и щёки горели от восторга и смущения.
Мой взгляд скользнул по главному столу. Там, рядом с моей плачущей от умиления мамой, сидела Людмила Викторовна, мать Максима. Она была воплощением элегантности в своём дорогом пастельном костюме и с безупречной укладкой. Она улыбалась, кивала гостям, но её глаза, холодные и оценивающие, как всегда, метались по залу, выискивая недостатки. Она ловила мой взгляд, медленно поднимала свой бокал с шампанским в мой адрес. Этот жест был больше похож на царственный кивок подданной, чем на тёплый тост. Я автоматически улыбнулась в ответ, чувствуя, как привычное напряжение свело плечи.
Именно тогда я почувствовала лёгкий, но настойчивый позыв. Наверное, от волнения и выпитых бокалов воды.
— Я на минуточку, — шепнула я Максиму, касаясь его руки.
— Успевай к торту, — он улыбнулся своей открытой, солнечной улыбкой, которая заставила меня на секунду забыть о его матери.
Я прошла через зал, ловя обрывки комплиментов, уворачиваясь от друзей, желавших обнять. Дамы в уборной, увидев невесту, заулыбались, начали что-то восторженно говорить. Я отделалась смущённой улыбкой, быстро сделала дело и поправила макияж. В зеркале на меня смотрело счастливое, но уставшее лицо. «Всё отлично, — сказала я себе. — Всё идеально. Она просто такая. Переживём».
Возвращаясь в банкетный зал, я уже строила планы, как быстрее снять эти туфли, которые начали немного жать. Я двигалась к нашему столу, украшенному белыми розами и серебряными лентами. Гости увлечённо общались, оркестр играл что-то лирическое.
И тут мой путь пресёк молодой официант. Не тот уверенный метрдотель, а парень, почти юноша. На его лацкане жакета красовался скромный значок «Стажёр». В руках он нервно перебирал стопку свежих льняных салфеток. Он ловко и как бы невзначай встал между мной и столом, поправляя уже и так безупречную сервировку.
Я уже хотела его обойти, но он резко поднял на меня глаза. В них был неподдельный, животный страх. Он оглянулся по сторонам и, не двигая губами, прошептал так тихо, что я скорее прочитала по губам:
— Простите… Мадам…
Он сделал шаг ближе, притворяясь, что проверяет чистоту бокала именно перед моим местом. Его пальцы дрожали.
— Никому ни слова… — его шёпот стал чуть слышным, прерывистым. — И, умоляю… не пейте из своего бокала. Вашего личного. Для тостов.
Он выпалил это и мгновенно растворился в толпе обслуживающего персонала, затерявшись за спинами других официантов с подносами, будто призрак.
Я замерла на месте, будто корнями вросла в дорогой ковер. Весёлый гул вокруг превратился в отдалённый грохот. Все мои чувства резко сфокусировались на одном предмете.
На моём хрустальном бокале для шампанского.
Он стоял там, где я его оставила. Искристый, золотистый напиток мирно играл пузырьками в мерцающем свете люстры. Рядом лежала позолоченная салфетка с вышитой мной и Максимом монограммой «М+А». Всё выглядело так невинно, так празднично.
«Не пейте из своего бокала».
Слова висели в воздухе, ядовитым облаком окутывая мою радость. Я медленно, как в замедленной съёмке, подошла к столу. Моя рука непроизвольно потянулась к тонкой ножке бокала, но остановилась в сантиметре от неё. Что он имел в виду? Отравление? Это смешно, это паранойя. Может, это чья-то дурацкая шутка? Но лицо того парня… В нём не было ни капли шутки. Только чистый, неприкрытый ужас.
Я обвела взглядом зал. Людмила Викторовна что-то с оживлённым видом рассказывала моей тёте. Максим хлопал по плечу своего друга Дениса, заливаясь смехом. Всё было совершенно нормально. Идиллично.
Но лёд в груди не таял. Он рос. Официант рисковал своей работой, чтобы сказать мне это. Почему?
Я опустилась на свой стул, сцепив руки под столом, чтобы они не дрожали. Прямо передо мной, дразнясь, стоял мой бокал. Символ праздника. А теперь — самая страшная загадка в моей жизни.
Весь мой идеальный день, выстроенный как хрупкая стеклянная безделушка, дал трещину. И трещина эта расходилась прямо от этого золотистого, отравленного, как теперь казалось, напитка.
Время вокруг меня замедлилось до тягучей, почти осязаемой густоты. Каждый смех, каждый звон бокалов отдавался в висках отчётливым, болезненным ударом. Я сидела, улыбаясь в пустоту, автоматически кивая гостям, поднимавшим в мою сторону бокалы. Мои глаза безостановочно метались по залу в поисках того самого официанта. Надо было найти его. Сейчас.
— Дорогая, ты как? — Максим коснулся моей руки, и я вздрогнула. — Ты побледнела. Устала?
— Да, просто… жарко немного, — мой голос прозвучал странно отдалённо. — Я схожу, проветрюсь. На минуточку.
Я поднялась, стараясь двигаться плавно, не привлекая внимания. Ноги были ватными. В глазах плавало пятно от яркого света люстры. Я прошла мимо стола с тортом, мимо танцпола, где уже кружились пары. Моя цель была — дверь в служебную зону, та, в которую скрылся парень.
Толкнув тяжёлую дверь с надписью «Персонал», я очутилась в длинном, слабо освещённом коридоре. Шум банкета сразу стал глухим, отдалённым гулом. Пахло моющим средством, чистыми скатертями и чем-то затхлым. Из-за угла доносились голоса и звон посуды. Кухня.
И тогда я увидела его. Он стоял у высокой стойки, заваленной грязными подносами, и лихорадочно протирал стаканы. Его плечи были напряжены, спина — сгорблена. Он работал с такой неестественной сосредоточенностью, будто от этого зависела его жизнь.
Я подошла бесшумно, насколько позволяли каблуки.
— Мне нужно поговорить с вами. Только честно.
Он вздрогнул так сильно, что чуть не выронил бокал. Увидев меня, его лицо стало абсолютно белым, почти серым.
— Я… я ничего не могу сказать. Простите.
Он попытался отвернуться, сделать вид, что погружён в работу.
— Вы уже сказали. И теперь я не могу просто вернуться в зал и сделать вид, что ничего не было. — Мой голос окреп, в нём появились стальные нотки. Я вспомнила о своих правах. — Я арендовала этот зал, оплатила банкет. Я имею полное право знать, что происходит с моей сервировкой и что угрожает моему здоровью. Если вы откажетесь говорить, я немедленно пойду к администратору, а потом вызову полицию для взятия проб. Вы понимаете, во что вас это втянет?
Это подействовало. Он обернулся, и в его глазах был уже не просто страх, а паника. Он огляделся, словно боясь, что нас услышат.
— Только не администратора, — прошептал он отчаянно. — Она меня убьёт. И не полицию… Они всё узнают.
— Кто «она»? — спросила я, делая шаг ближе. — Что «узнают»?
Он закрыл глаза, его худое лицо исказила гримаса мучительной внутренней борьбы. Он судорожно достал из кармана брюк старый, потрёпанный телефон, тыкал в экран дрожащими пальцами и наконец показал мне. На экране было смс с незнакомого номера: «Сделаешь, как сказала, получишь 5к. Проговоришься – больше нигде в этом городе работы не найдёшь. Рекомендации будут ужасные. Я всё могу».
— Это она, — он прошел по смс, и его палец дрожал. — Ваша… свекровь, кажется. Дорогая такая дама.
В груди у меня всё сжалось в ледяной ком.
— Что она сказала вам сделать?
— Она поймала меня, когда я накрывал ваш стол до начала. Дала конверт. Сказала, что невеста… то есть вы… очень нервная, и чтобы праздник прошёл хорошо, нужно добавить вам в бокал успокоительного. Мол, её сын просил, но не хочет вас смущать.
Он говорил быстро, тараторя, словно боялся, что courage его оставит.
— Я сначала отказался, это же… ненормально. Но она сказала, что это безвредные травки, и что если я откажусь, она пожалуется руководству, что я нагрубил гостю, и меня уволят в тот же день. А мне очень нужны деньги. И потом… она дала ещё пять тысяч наличными. Я… я согласился.
Он замолчал, глотая воздух.
— И? — спросила я тихо. Мои руки похолодели.
— И я поставил бокалы. А потом… потом все вышли на площадку фотографироваться, помните? Зал почти опустел.
Я из-за колонны видел. Она вернулась одна. Быстро подошла к вашему месту, достала из сумочки маленький стеклянный пузырёк, и высыпала что-то белое, порошок, в ваш бокал. Тот, что с монограммой. Размешала своей же ложкой. И ушла.
В его глазах стояли слёзы стыда.
— Я понял, что это не «травки». Никто так тайком не сыплет травки. Мне стало страшно. Если бы с вами что-то случилось… У меня младшая сестра. Я не могу… Я не должен был.
Он уткнулся лицом в ладони.
Я стояла, не двигаясь. Вся картина сложилась в голове с чёткостью ледяного узора. Людмила Викторовна. Холодная улыбка. Поднятый в тост бокал. Она уже знала тогда, что в моём бокале. Она смотрела на свою работу.
В кармане моего платья лежал телефон. Я незаметно нащупала его и нажала кнопку диктофона ещё в коридоре. Запись шла.
— У вас есть этот пузырёк? Конверт? Смс?
Он покачал головой.
— Пузырёк она забрала обратно, сказала «утилизировать». Конверт я… я выбросил, мне было противно на него смотреть. А смс… смс вот.
— Вы должны будете это подтвердить, — сказала я, и голос мой звучал чужим, спокойным. — Перед администрацией. И, возможно, перед полицией.
— Я знаю, — он прошептал. — Я готов. Только, пожалуйста, чтобы она не узнала, что это я… Она мне ещё смс писала, когда вы все уже сидели за столом: «Всё чисто?» Я ответил: «Да». Я ведь уже ничего не мог изменить.
Я кивнула, выключила диктофон. У меня в руке было неопровержимое доказательство. Но в душе бушевала пустота, куда больше страха проникал жгучий, всепоглощающий гнев.
— Как вас зовут?
— Кирилл.
— Кирилл, спасибо, что нашли в себе смелость сказать. Сейчас идите, продолжайте работать. Как будто ничего не было. И никому ни слова.
Он кивнул, вытер лицо рукавом и снова схватился за стаканы, но теперь его движения были лишёнными смысла, механическими.
Я развернулась и пошла обратно по коридору. Шум банкета нарастал с каждым моим шагом. За тяжелой дверью был мой праздник, мой жених, моя новая семья. И мой бокал, стоящий на столе, полный тихого, предательского зла.
Теперь я знала. И это знание было тяжелее любого свадебного платья.
Дверь в банкетный зал захлопнулась за мной, отсекая тишину подсобки и оставляя меня наедине с оглушительным грохотом праздника. Музыка, смех, звон посуды — всё это теперь казалось фальшивым, липким фарсом. Я стояла, прислонившись к косяку, чувствуя, как стучит сердце где-то в горле. В кармане платья лежал телефон. На диктофоне была запись голоса Кирилла. Показания. Доказательство.
Мой взгляд сам нашёл её. Людмила Викторовна. Она сидела на своём месте, развалившись в кресле с королевской небрежностью, и о чём-то оживлённо беседовала со своей сестрой, тётей Машей. Та кивала, попивая коньяк, её круглое лицо сияло удовольствием. Они были похожи на двух важных птиц, довольных тем, как устроили мир.
Я сделала глубокий вдох. Воздух пах шампанским, цветами и предательством. Я не стала подходить к своему месту, к тому злосчастному бокалу. Вместо этого я направилась прямо к ним. Мои ноги двигались сами, будто налитые свинцом, но походка была твёрдой. Я шла через зал, не отвечая на улыбки, не замечая ничего вокруг, кроме этой женщины в пастельном костюме.
Она заметила моё приближение. Её взгляд скользнул по моему лицу, и в её глазах на долю секунды промелькнуло что-то острое, оценивающее. Но тут же растворилось в сладкой, сиропной улыбке.
— Алисон, голубушка! Мы уже забеспокоились. Всё в порядке?
Я остановилась прямо перед ней, заслонив собой свет от люстры. Тётя Маша с любопытством уставилась на меня, перестав жевать десерт.
Я наклонилась. Так близко, что почувствовала её дорогой, тяжёлый парфюм. И тихо, очень тихо, чтобы услышала только она, спросила. Каждое слово падало, как отточенная льдинка.
— Людмила Викторовна. Что именно вы насыпали в мой бокал, пока все фотографировались?
Наступила та самая доля секунды, которую я ловила. Её зрачки сузились. Веки дрогнули. Но паники — не было. Ни капли. Не было даже удивления. Было лишь мгновенное, молниеносное вычисление. И затем — принятие решения.
Её улыбка не исчезла. Она лишь стала другой.
Из сладкой она превратилась в снисходительную, почти врачебную. Она откинулась в кресле, закинула ногу на ногу и посмотрела на меня так, будто я была капризным, неразумным ребёнком.
— О, милая, ты заметила? — её голос был тёплым, заботливым. — Это просто лёгкое успокоительное. На травках. Ты так нервничала весь день, я видела. Дрожали руки, голос срывался. Я же мать, я волнуюсь. Боялась, что к ответственному моменту, к тостам, ты совсем изведёшь себя, сорвёшь голос или, не дай бог, истерику закатишь перед всеми гостями.
Она сделала паузу, давая своим словам проникнуть в меня, как яду.
— Я подумала о репутации моего сына. И, честно говоря, о твоей же репутации, Алисон. Ну представь: невеста рыдает в истерике на собственной свадьбе. Некрасиво. Неприлично. Я решила позаботиться о тебе, как о родной. Чтобы праздник прошёл гладко для всех. Ты же понимаешь?
Я не понимала. Я не могла дышать. Цинизм её слов повисал в воздухе между нами, густой и удушливый.
— Вы… вы подсыпали мне что-то в бокал. Без моего ведома. Это… это преступление, — прошептала я, чувствуя, как дрожь подбирается к голосу.
— Преступление? — она мягко рассмеялась, обменявшись быстрым взглядом с тётей Машей. Та едва заметно пожала плечами, мол, «что с неё взять». — Какое преступление, дочка? Забота разве преступна? Я же не яд подсыпала, а безобидные травки. Чтобы ты успокоилась и получила удовольствие от своего же дня. Ты же не в себе, когда волнуешься, правда? У тебя же бывают эти… перепады настроения. Все знают.
Она говорила спокойно, методично. Это был чистый газлайтинг. Она не просто оправдывала свой поступок — она переписывала реальность. Она делала меня виноватой: моей нервозностью, моей нестабильностью. А себя — жертвой обстоятельств и заботливой спасительницей.
Я посмотрела на тётю Машу. Та избегала моего взгляда, ковыряя вилкой кусок торта. Она была в курсе. Они обе были в курсе.
— Все знают? — голос мой наконец сорвался, но не в истерику, а в низкое, хриплое шипение. — Максим знает?
Лицо Людмилы Викторовны на мгновение стало каменным.
— Зачем беспокоить Максима такими пустяками? Он должен радоваться, а не решать твои нервные проблемы. Он и так слишком много о тебе волнуется.
В её тоне прозвучала лёгкая, но отчётливая угроза. «Попробуй только побеспокоить моего мальчика».
Я выпрямилась. Весь зал, весь этот праздник, весь этот брак — всё это вдруг оказалось огромной, красивой ловушкой. А эта женщина сидела в её центре, спокойная и улыбающаяся, дергая за невидимые ниточки.
— Вы отравили мой день, — сказала я уже громче, не в силах сдержаться. — Вы отравили всё.
— Ой, какая драма, — вздохнула Людмила Викторовна, снова принимая вид огорчённой благодетельницы. — Иди, выпей водички, приведи себя в порядок. Видишь, как ты себя ведёшь? Я была права. Тебе точно нужно было успокоиться.
Она отвернулась от меня, демонстративно обращаясь к тёте Маше, заканчивая разговор. Меня для неё больше не существовало. Проблема была исчерпана. Непослушную невестку поставили на место.
Я стояла, глядя на её безупречный профиль, на её руки с дорогими кольцами, спокойно лежащие на столе. Эти руки насыпали в мой бокал неизвестное вещество. И она не чувствовала ни угрызений совести, ни страха. Только уверенность в своей полной безнаказанности.
Мой мир, такой прочный и счастливый ещё час назад, рухнул без звука. Но свадьба продолжалась. Оркестр заиграл что-то весёлое. Где-то в толпе смеялся мой жених, мой Максим, целуя в щёку кого-то из друзей. Он не знал, что его мама только что отравила его невесту. Или знал?
Этот вопрос вонзился в мозг, как раскалённая спица. Я медленно, шаг за шагом, отступила от их стола. Мне нужно было найти Максима. И я должна была услышать его ответ. Прямо сейчас.
Шум праздника обрушился на меня с новой силой, словно я вынырнула из глухой, безвоздушной тишины на дно бушующего моря. Музыка резала слух. Я искала глазами Максима в этой калейдоскопической толчее. Он стоял у бара, рядом со своим братом Денисом. Они о чём-то спорили, но смеялись, и Денис похлопывал Максима по спине. Картина абсолютной, беззаботной мужской радости.
Я подошла, и моё лицо, должно быть, было таким красноречивым, что улыбка с лица Дениса мгновенно сошла.
— Макс, — позвала я, и мой голос прозвучал чужим, слишком резким. — Мне нужно поговорить с тобой. Срочно.
Максим обернулся, и в его глазах я увидел лёгкое раздражение, быстро сменённое натянутой заботой.
— Алис, опять что-то не так? Ну сколько можно?
Эти слова обожгли сильнее, чем всё, что сказала его мать. «Опять». Как будто я вечный источник проблем. Я взяла его за руку выше локтя, сжала так сильно, как могла.
— Не здесь, — прошептала я. — Пойдём. Хоть в ту же подсобку.
Он позволил увести себя, бросив Денису многозначительный взгляд «терпи, брат». Денис пожал плечами и налил себе ещё виски.
За той же тяжёлой дверью в коридоре для персонала было тихо и пусто. Я завела Максима в небольшой кладовой для уборочного инвентаря, где пахло хлоркой. Я закрыла дверь.
— Слушай меня внимательно и не перебивай, — начала я, доставая телефон. Мои пальцы дрожали, но я нашла запись.
Я включила диктофон. Голос Кирилла, сдавленный и испуганный, заполнил маленькое помещение. «Ваша свекровь… она поймала меня… сказала добавить вам успокоительного… маленький стеклянный пузырёк… что-то белое, порошок…». Я наблюдала за лицом Максима. Сначала он слушал с недоумением, затем скептически поджал губы. Когда голос Кирилла смолк, Максим закатил глаза.
— И что? — спросил он, раздражённо сглатывая. — Какую-то чушь надиктовал какой-то мальчишка. Зачем ты это слушаешь?
— Это не всё, — холодно сказала я. Я перемотала запись дальше, к концу нашего разговора, где я задавала прямой вопрос. И включила ту часть, где отвечала уже его мать. Мой собственный шёпот: «Что именно вы насыпали в мой бокал?» И её голос — спокойный, сладкий, неопровержимый: «О, милая, ты заметила? Это просто лёгкое успокоительное… Я же мать, я волнуюсь… о репутации моего сына…»
Я выключила запись. В кладовой повисла гнетущая тишина. Максим стоял, опустив голову. Он дышал тяжело.
— Ну? — спросила я, и в этом одном слоге собралась вся моя надежда и весь мой страх.
Он поднял на меня глаза. В них не было ни ужаса, ни гнева на мать. Там была усталость. И досада. Досада на меня.
— Алиса, Боже правый, — он провёл рукой по волосам, растрепав безупречную укладку. — Ну что ты раздула из этого целую трагедию? Мама… мама, наверное, действительно хотела как лучше. Она видела, что ты на нервах. Могла, конечно, посоветоваться… но она привыкла действовать.
— Действовать? — голос мой сорвался на высокой ноте. — Ты слышал? Она подсыпала мне неизвестное вещество! Без моего ведома! Это называется «причинение вреда здоровью»! Это уголовщина, Максим!
— Успокойся! — он повысил голос, делая шаг ко мне. — Какая уголовщина? Что ты несешь? «Успокоительное на травках», она же сама сказала! Может, она и правда ошибается с дозой, она не врач в конце концов! Но злого умысла-то не было!
Я отступила, прислонившись к холодной стене с полками для тряпок. Меня била мелкая дрожь. Он защищал её. Он выбирал её сторону, её версию событий, где она — нелепый, но заботливый ангел, а я — истеричка, раздувающая из мухи слона.
— Нет злого умысла? — прошептала я. — А подкуп официанта? А угрозы ему в смс? А ложь? Она солгала тебе, солгала всем! И теперь ты оправдываешь её, а не защищаешь меня. Свою жену.
Он поморщился, будто слово «жена» было для него сейчас неуместным и тягостным.
— Не надо драматизировать. Давай не будем портить праздник? Все гости, родители… Представь, каким будет скандал. Просто… не пей из этого бокала, если боишься. Выпей из моего. Закажи новую бутылку. Да чего угодно! Но только не устраивай спектакль из-за какой-то глупости!
В этот момент дверь кладовки приоткрылась. В проёме возник Денис, брат Максима. Он выглядел раздражённым.
— Вы тут что, спрятались? Все ищут жениха с невестой, тосты скоро!
Увидев наши лица, он вошёл внутрь и закрыл дверь.
— Опять проблемы? — его взгляд скользнул по мне с нескрываемым презрением.
— Мама… немного перестаралась с заботой о нервной системе Алисы, — сдавленно произнёс Максим, ища у брата поддержки.
Денис фыркнул, доставая из кармана сигарету, хотя курить здесь было нельзя.
— А, так вот о чём речь. Алиска, слушай, ну что ты как маленькая. Все мы иногда пьём успокоительное, когда на нервах. Вот я перед защитой диплома так транквилизаторами баловался. Ничего, живой. Тётя Люда просто решила помочь, чтобы ты не позорила нашу семью истерикой перед гостями. Она, может, методами погорячилась, но цель-то благая! Выйди, улыбнись, выпей водички и забудь эту ерунду.
Я смотрела на них. На двух братьев. Они стояли рядом, единым фронтом. Их логика была чудовищной и для них — абсолютно нормальной. Нарушить мои границы, подвергнуть меня риску — это «забота». Возмущаться этим — «истерика». Требовать уважения и безопасности — «портить праздник».
В глазах Максима я больше не видела того мужчину, который делал предложение. Я видела испуганного мальчика, зажатого между своей матерью и неудобной реальностью. И этот мальчик выбрал ту сторону, где было спокойнее, где не нужно было ругаться с мамой, где можно было сделать вид, что ничего страшного не произошло.
Моя свадьба умерла. Не в тот миг, когда официант прошептал своё предупреждение. И не когда его мать улыбнулась своей ледяной улыбкой. А прямо сейчас, в этой вонючей кладовке, когда человек, который только что поклялся быть со мной в горе и в радости, показал, что его главная клятва была дана давно и совсем другой женщине.
Я выпрямилась. Дрожь внезапно ушла, сменившись странным, пустым спокойствием.
— Хорошо, — сказала я тихо. — Я всё поняла.
Я обошла их обоих, толкнула дверь и вышла в коридор. Они не стали меня удерживать. За моей спиной я услышала облегчённый выдох Максима и бормотание Дениса: «Ну вот, успокоилась. Пошли, выпьем».
Я шла обратно в зал. Но я шла не как невеста, возвращающаяся на свой праздник. Я шла как человек, у которого только что отобрали будущее. И теперь у меня не было ничего, кроме тихого, холодного гнева и телефона с записью, которая оказалась бесполезной для единственного человека, чьё мнение для меня что-то значило.
Дверь в банкетный зал снова поглотила меня. Гул голосов, музыка, смех — всё это теперь казалось не просто фальшью, а каким-то гротескным, чудовищным спектаклем. И я понимала, что у меня есть только два варианта: стать жертвой в этой пьесе или сорвать с неё все декорации. Тихо уйти — значило бы признать их правоту. Значило бы дать им понять, что так со мной можно. Ни за что.
Я прошла через зал, не видя лиц. Моё внимание было сфокусировано на одном человеке — тамаде, весёлом брюнете с микрофоном, который как раз настраивал аппаратуру для следующих развлечений. Рядом с ним на столике лежал запасной радиомикрофон.
Мои ноги сами понесли меня к нему. Сердце колотилось не от страха, а от странной, леденящей ярости, которая вытеснила всю боль и всё отчаяние.
— Извините, — мой голос прозвучал на удивление ровно. — Мне нужен микрофон. Для особого тоста.
Тамада, профессионал до кончиков пальцев, мгновенно оценил моё лицо — белое, с двумя яркими пятнами на щеках, с глазами, в которых горел не праздничный огонёк, а что-то другое. Он на секунду заколебался.
— Невеста хочет сказать речь? Конечно! Но, может, немного позже, по плану у нас сейчас…
— Сейчас, — перебила я его, и в моём тоне не осталось места для возражений. — Это очень важно. Передайте, пожалуйста.
Я протянула руку. Он, пожимая плечами, но не в силах отказать невесте в её день, протянул мне запасной микрофон. Я взяла его. Металл был холодным. Я нажала кнопку. Лёгкий вой обратной связи пронзил воздух, заставив несколько человек вздрогнуть и обернуться.
— Внимание, дорогие гости! — голос тамады через основные колонки перекрыл шум. — У нас небольшое изменение в программе. Слово хочет взять наша прекрасная невеста, Алиса!
В зале пронёсся одобрительный гул, раздались аплодисменты. Гости обернулись, ища меня глазами. Я не пошла на центр площадки. Я просто подняла микрофон ко рту, стоя там, где была — в проходе между столами.
— Добрый вечер, — начала я. Мой голос в колонках прозвучал тихо, но чётко. Аплодисменты стихли. Что-то в нём заставило людей притихнуть.
— Спасибо, что вы здесь, разделяете с нами этот день.
Я искала глазами в толпе. Нашла свою маму. Она сидела, улыбаясь, но в её глазах уже читалась тревога. Она знала меня слишком хорошо. Рядом с ней — Людмила Викторовна. Она смотрела на меня с лёгкой, снисходительной улыбкой, ожидая стандартных слащавых слов благодарности родителям. Максим и Денис только что вышли из служебной двери и замерли у бара, глядя на меня с немым вопросом.
— Я хочу сказать один тост. Не совсем обычный, — продолжила я, и пауза повисла в воздухе, тяжёлая и звенящая. — Это тост за… заботу. За ту особую, я бы даже сказала, химическую заботу, которую можно проявить, даже не спрашивая согласия того, о ком заботишься.
На лицах гостей промелькнуло недоумение. Людмила Викторовна перестала улыбаться.
— Дело в том, — моё дыхание было ровным, каждое слово отчеканивалось, как гвоздь, — что буквально полчаса назад я узнала удивительную вещь. Оказывается, моя новая свекровь, Людмила Викторовна, так сильно беспокоилась о моём спокойствии и о репутации своего сына, что приняла неординарные меры.
В зале воцарилась мёртвая тишина. Слышно было, как где-то звякнула посуда. Лицо Людмилы Викторовны стало каменным.
— Пока мы все фотографировались, она подошла к моему бокалу, — я указала рукой в сторону нашего стола, на тот самый хрустальный бокал, — и насыпала в него некое вещество. Белый порошок. Как она мне сама только что объяснила, это было «лёгкое успокоительное на травках». Чтобы я, цитата, «не закатила истерику и не опозорила семью». Без моего ведома. Без ведома её сына. Заплатив для верности официанту, чтобы он молчал.
По залу прокатился шёпот, похожий на шипение змей. Моя мама вскочила с места, её рука потянулась ко рту. Максим сделал шаг вперёд, его лицо исказила гримаса ужаса и ярости.
— Алиса, хватит! Прекрати этот цирк! — крикнул он, но без микрофона его голос был лишь хриплым пятном в общей тишине.
Я не посмотрела на него.
— Когда я спросила её, зачем она это сделала, я услышала, что это — проявление материнской любви. А когда я рассказала об этом своему новоиспечённому мужу, — я наконец перевела взгляд на Максима, и он замер под этим взглядом, — он попросил меня не портить праздник и не драматизировать. Видимо, подсыпание посторонних веществ в бокал невесты — это в их семье в порядке вещей. Нормальная такая… забота.
В зале начался переполох. Кто-то ахнул, кто-то возмущённо зашептался. Администратор зала, суровая женщина в чёрном костюме, быстрыми шагами направилась ко мне.
Людмила Викторовна встала. Её лицо пылало краской, но в глазах горел не стыд, а бешенство.
— Она лжёт! У неё паранойя! Она не в себе! — её крик прозвучал резко и истерично, нарушая ту ледяную тишину, что создал мой спокойный рассказ.
— У меня есть запись её признания, — парировала я в микрофон. — И показания того самого официанта. И я считаю, что это покушение на причинение вреда здоровью. Администратор, — я повернулась к подошедшей женщине, — прошу вас обеспечить сохранность этого бокала как вещественного доказательства. И я настоятельно рекомендую вызвать полицию для составления протокола. Статья 119 Уголовного кодекса, «Угроза убийством или причинением тяжкого вреда здоровью», как минимум, подходит.
После этих слов наступила настоящая тишина. Даже Людмила Викторовна на секунду онемела, услышав номер статьи. Её брат, Денис, попытался броситься вперёд, но его сдержали соседи по столу.
— Ты сумасшедшая! Ты губишь нашу семью! — заорал он.
— Нет, — тихо, но чётко сказала я в микрофон. — Ваша семья пыталась погубить меня. Просто я оказалась не той, кто молча проглатывает яд, даже если он приправлен словами о заботе.
Я опустила микрофон. Его тут же выхватила из моих рук администратор. Но дело было сделано. Праздник был уничтожен. Свадьба — окончена.
Я стояла, глядя на охваченный хаосом зал. На рыдающую маму, которую обнимали подруги. На багрового от ярости Максима, который что-то кричал своему брату. И на Людмилу Викторовну. Она больше не кричала. Она смотрела на меня через весь зал.
И в её глазах, полных ненависти, впервые за весь вечер читался чистый, неподдельный, животный страх.
Она всё поняла. Её безнаказанности пришёл конец.
То, что началось после моего тоста, больше напоминало съёмки плохого криминального сериала, а не завершение свадебного торжества. Гости метались, часть в панике собиралась уйти, другая, напротив, с жадным любопытством оставалась, чтобы не пропустить ни одной детали скандала. Администратор зала, видимо, имевшая дело и не с такими инцидентами, действовала быстро и жёстко.
Первым делом она изолировала наш главный стол, попросив всех отойти. Мой бокал, тот самый, злополучный, был накрыт сверху чистым стеклянным колпаком от торта. Выглядело это сюрреалистично: среди цветов и конфетти — этот экспонат, как улика в музее преступления.
Полицию вызвали быстро. Пока ждали, в зале бушевали страсти. Максим пытался до меня добраться, но его сдерживали мои подруги, вставшие вокруг меня живым щитом. Лида, моя лучшая подруга, уже нашедшая в сумочке нашатырь, шипела на него что-то злое, от чего он бледнел и отступал.
— Алка, ты в порядке? Дыши, — она гладила меня по спине. Я кивала, но не могла оторвать глаз от семьи моего теперь уже, наверное, бывшего мужа.
Людмила Викторовна сидела на своём месте, отгородившись от мира ледяной маской презрения. Но её пальцы, сжимавшие сумочку, были белыми от напряжения. Рядом с ней вертелась тётя Маша, что-то быстро и взволнованно шепча, но свекровь даже не поворачивала головы, уставившись в одну точку перед собой. Денис, красный и потный, орал на администратора:
— Это частное дело! Разберитесь сами! Вы что, не видите, что она психованная? У неё с головой не в порядке!
— Состояние гостей мы оценивать не уполномочены, — холодно парировала администратор. — Но факт сообщения о возможном правонарушении на территории нашего заведения обязывает нас обеспечить присутствие сторон до приезда полиции. Прошу всех сохранять спокойствие.
Моя мама подошла ко мне. В её глазах стояли слёзы, но не от горя, а от ярости.
— Доченька… это правда? Всё, что ты сказала?
— Всё, мам. У меня есть запись. И свидетель.
Она обняла меня так крепко, что у меня хрустнули рёбра, и прошептала прямо в ухо:
— Молодец. Ни в коем случае не отступай. Эти твари.
Когда прибыли полицейские — двое участковых, мужчина и женщина, — в зале воцарилась гнетущая тишина. Они попросили объяснить ситуацию. Я шагнула вперёд. Голос не дрожал. Я изложила всё по порядку: предупреждение официанта, его признание, разговор со свекровью, её признание на диктофоне, реакцию мужа. Показала телефон.
Старший, мужчина, взял у меня телефон, надел наушники и отшагнул в сторону, слушая запись. Его напарница, женщина лет пятидесяти с усталым, умным лицом, тем временем подошла к столу и посмотрела на бокал под колпаком.
— Кто может подтвердить слова невесты относительно этого эпизода с подсыпанием? Кроме записи? — громко спросила она у зала.
Из-за колонны, бледный как полотно, вышел Кирилл. Все взгляды устремились на него.
— Я… я видел. Как она подсыпала. И как давала мне деньги, чтобы молчать.
Людмила Викторовна, наконец, сорвалась с места.
— Врёт! Он всё врёт! Это они с ней сговорились! Она ему заплатила больше! — её голос визжал, теряя все следы светской элегантности.
Полицейская дама медленно повернулась к ней. Её взгляд был тяжёлым, испытующим.
— Успокойтесь, гражданка. Вы Людмила Викторовна Соколова?
— Да! И я требую…
— Потом потребуете. Сейчас объясните, что вы делали у стола невесты во время фотографирования и что, по словам невесты, вы ей сказали относительно содержимого бокала?
— Я ничего не делала! Ничего не говорила! Это провокация!
В этот момент полицейский с наушниками вернулся, кивнул своей напарнице и протянул мне телефон обратно.
— Запись имеется. Признание в том, что вы добавили некое успокоительное в бокал без ведома потерпевшей, на ней есть, гражданка Соколова.
Слово «потерпевшая» повисло в воздухе, звонкое и неоспоримое. Людмила Викторовна отшатнулась, словно её ударили.
— Но… но я же… для её же блага! — выдохнула она, и в её голосе впервые зазвучали нотки не уверенности, а панической попытки оправдаться.
— Ваши мотивы будут установлены, — безразлично сказала женщина-полицейский, доставая блокнот. — Сейчас мы составим протокол осмотра места происшествия, изымем вещественное доказательство — этот бокал — для возможной экспертизы. И вам всем — потерпевшей, свидетелям и вам, гражданка Соколова, — необходимо проследовать в отделение для дачи подробных объяснений.
Максим, до этого момента стоявший как вкопанный, вдруг ожил. Он рванулся к женщине-полицейскому.
— Товарищ офицер! Это недоразумение! Это семейное дело! Мы всё уладим сами! Не надо в отделение! Мама не хотела ничего плохого!
Он говорил быстро, путано, его лицо было искажено мольбой. Он смотрел не на меня, а на полицейскую, словно она была высшей инстанцией, которая может отменить случившееся.
— Ваша мама, молодой человек, совершила действия, подпадающие под признаки правонарушения, а возможно, и преступления, — она посмотрела на него без особой симпатии. — «Не хотела» — это не смягчающее вину обстоятельство в данном случае. Потерпевшая настаивает на оформлении. Так что прошу не мешать.
Она обвела взглядом нашу разрозненную компанию: я с мамой и подругами, бледный Кирилл, онемевшая родня мужа, сам Максим с лицом, на котором читалось полное крушение мира.
— Итого: потерпевшая, свидетель и гражданка, в отношении которой поступило заявление. Остальные родственники могут идти. Но будьте готовы к вызову в качестве свидетелей.
Тётя Маша ахнула и схватилась за сердце. Денис бубнил что-то невнятное, но под пристальным взглядом мужчины-полицейского быстро замолчал.
Я взяла маму под руку. Моё свадебное платье, такое красивое и невесомое, теперь казалось дурацким, неуместным костюмом для этого безобразного действа. Я прошла мимо Максима. Он протянул руку.
— Алиса… прошу… — его голос сорвался.
Я остановилась и посмотрела ему прямо в глаза. В них была паника, растерянность, мольба. Но не было того, что я хотела увидеть — осознания, раскаяния, понимания глубины моего предательства. Была лишь жалкая надежда, что я «одумаюсь» и спасу его маму от последствий.
— Ты сделал свой выбор, Максим, — тихо сказала я. — Ещё в кладовке. Теперь пожинай.
Я развернулась и пошла к выходу, следом за полицейскими, которые несли мой бокал, упакованный в специальный пакет. Впереди меня ждало не брачное ложе, а светлое, казённое помещение участка. И в тот момент это казалось гораздо более честным и чистым местом, чем весь этот зал, пропитанный ложью и показной роскошью.
Позади, навсегда оставшись в том зале с недопитым шампанским и разбитыми надеждами, оставалась не просто свадьба. Оставалась моя прежняя, наивная жизнь. А впереди, в холодном свете полицейских фар, начиналась новая. Где я была уже не невестой, а потерпевшей. И это звание в тот вечер звучало для меня горше, но и достойнее, чем «жена».
Ночь в отделении полиции слилась в одно долгое, выматывающее пятно под неоновыми лампами. Допросы, объяснения, бесконечное повторение одной и той же истории. Людмила Викторовна, нанявшая дежурного адвоката, к утру превратилась из разгневанной львицы в уставшую, постаревшую женщину. Её адвокат что-то шептал ей на ухо, а она лишь мотала головой, её взгляд стал осторожным, почти пугливым. Страх перед реальными последствиями наконец пробил броню её самоуверенности.
Максим всё это время провёл в коридоре. Он пытался поймать мой взгляд, когда меня выводили из кабинета следователя, но я смотрела сквозь него, словно через стекло. Какое-то время он звонил, потом сидел, уткнувшись в телефон, его плечи были сгорблены под невидимой тяжестью.
К утру, после всех формальностей, меня отпустили. Дело было заведено, бокал отправлен на экспертизу, хотя все, включая, похоже, и саму Людмилу Викторовну, понимали, что найти в нём через столько часов что-то конкретное было почти нереально. Но факт подкупа персонала, угроз в смс и её собственное признание на записи были налицо.
Я вышла из здания ОВД в рассветных сумерках.
На мне всё ещё было свадебное платье, поверх которого мама накинула свой пиджак. Я чувствовала себя героиней плохого фильма, вышедшей не из-под венца, а из тюрьмы.
Мама ждала меня на машине.
— Поехали ко мне, — коротко сказала она, и я лишь кивнула.
Первые сутки прошли в оцепенении. Я отключила телефон. Мир сузился до размеров маминой квартиры, до звука кипящего чайника и до её молчаливых, но полных яростной поддержки объятий. На второй день я включила телефон. Его разорвало от сообщений и пропущенных звонков. Среди них — десятки от «миротворцев». Общие друзья, дальние родственники Максима, даже его отец, с которым тот почти не общался.
«Алиса, это же семья, надо простить, она старая», «Макс так убивается, он тебя любит», «Да ладно, травки же, ничего страшного, зачем жизнь людям гробить?», «Он говорит, что ты не отдаёшь его вещи из квартиры, это незаконно!» и венец творения — от его тёти Маши: «Верни обручальное кольцо, стерва! Оно фамильное!»
Я не отвечала. Я скриншотила каждое такое сообщение, каждую голосовую почту, и складывала в отдельную папку. «Для суда», — мысленно говорила я себе, и это придавало сил.
На третий день я записалась на консультацию к юристу, специалисту по семейному праву. Женщина лет сорока, с внимательным взглядом и безразличной к драмам эффективностью, выслушала меня, посмотрела записи, скриншоты.
— Брак можно расторгнуть в ЗАГСе по обоюдному согласию, — сказала она. — Но, учитывая обстоятельства, согласия, думаю, не будет. Или будет, но с условиями. Поэтому лучше — исковое заявление в суд. Основание — невозможность дальнейшей совместной жизни. Ваша история с бокалом, заявление в полицию — более чем веское основание.
Я кивнула.
— А можно аннулировать? Как фиктивный?
— Нет, — она покачала головой. — Основания для признания брака недействительным здесь не проходят. Фиктивность не докажете. Есть только расторжение. Но есть и другое.
Она отодвинула блокнот.
— Вы можете подать отдельный иск. О компенсации морального вреда. К вашей свекрови. Статья 151 Гражданского кодекса. Действия, нарушающие ваши личные неимущественные права — а сюда относится и причинение нравственных страданий, — дают вам такое право. Испорченная свадьба, публичный скандал, угрозы, попытка воздействовать на вас психоактивными веществами без согласия… Судья может снизить сумму, но шансы взыскать есть.
В её словах была не эмоция, а холодная, чистая логика. Это был язык силы, который я сейчас понимала лучше всего.
— Сколько? — спросила я.
— Запросите пятьсот тысяч. Взыщут, скорее всего, меньше. Но даже сто или двести тысяч — это не деньги. Это принцип. Признание судом её вины. Это важно.
— Да, — тихо согласилась я. — Это важно.
Вечером того же дня раздался звонок на мамин городской телефон. Я взяла трубку.
— Алло?
— Алиса, это Максим. — Его голос был хриплым, будто он не спал все эти дни. — Пожалуйста, поговори со мной.
Мама жестом спросила, отключить ли. Я покачала головой.
— Я слушаю.
— Слушай… мама… она не хотела. Она готова извиниться. Мы готовы компенсировать тебе всё. Любые траты на свадьбу. Давай прекратим этот цирк с полицией и судами. Просто… вернись. Мы всё забудем.
В его голосе звучала не любовь, не раскаяние. Звучало отчаяние человека, который видит, как из-под ног уходит привычный, удобный мир, и пытается его удержать любой ценой.
— Забыть? — переспросила я без эмоций. — Как я могу забыть, Максим? Ты просил меня не драматизировать, когда твоя мать могла меня убить этой своей «заботой». Ты выбрал её сторону. Не мою. Теперь у нас нет «мы». И я ничего не забуду.
— Тогда что ты хочешь?! Денег?! — его голос сорвался на крик. — Ты хочешь меня разорить? Маму в тюрьму посадить? Ты с ума сошла!
— Я хочу справедливости, — спокойно ответила я. — И я её получу. Через суд. Я уже подала на развод. И подам на твою мать за моральный ущерб.
На той стороне повисла тяжёлая, давящая тишина. Потом он прошипел, и в его голосе впервые зазвучала настоящая, ничем не прикрытая ненависть:
— Ты… ты губишь мою семью. Ты мстительная сука. Ничего ты не получишь. У нас лучшие адвокаты!
— Удачи, — сказала я и положила трубку.
Его слова не задели меня. Они лишь подтвердили правильность моего выбора. Я подошла к окну. На улице шёл холодный осенний дождь. Там, в этой сырости, была моя новая реальность: одинокая, сложная, без платьев и обещаний. Но зато моя. Настоящая.
Я вернулась к столу, где лежали папки с документами от юриста. Я обвела взглядом пункты будущих исков. Первый — о расторжении брака. Второй — о взыскании с Людмилы Викторовны Соколовой 500 000 рублей в качестве компенсации морального вреда.
Каждое слово было кирпичиком в стене, которую я возводила между собой и той жизнью. Стену из закона, фактов и непоколебимой решимости. За этой стеной мне больше не были страшны ни их угрозы, ни их ложь, ни их яд.
Год — это много и мало одновременно. Для природы достаточно, чтобы листья пожелтели, облетели, а потом снова проклюнулась новая зелень. Для души — срок условный. Мои раны не заросли полностью. Иногда по ночам мне всё ещё снился тот хрустальный бокал, и я просыпалась с сухим, горьким комом в горле. Но каждый новый день делал этот сон менее ярким, а ком — менее ощутимым.
Суд по расторжению брака прошёл быстро и буднично. Максим не явился, прислал представителя. Мне даже не пришлось с ним встречаться взглядами. Судья, бесстрастная женщина в мантии, огласила решение, поставила штамп. В паспорте появилась печать с холодной формулировкой. Я больше не была женой. Было странно и… легко.
Второй суд — о компенсации морального вреда — был драматичнее. Людмила Викторовна присутствовала лично. Она выглядела постаревшей на десять лет, в её взгляде не осталось и следа от той царственной, снисходительной уверенности. Сидела, сгорбившись, и почти не смотрела в мою сторону. Её адвокат пытался давить на «неумышленность», «заботу», «преувеличение вреда».
Но у меня были козыри. Аудиозапись. Скриншоты угроз от родственников. Копия заявления в полицию и протокол. И главное — живое свидетельство Кирилла. Он к тому времени уже уехал в другой город, но прислал подробные, нотариально заверенные показания. Он нашёл в себе мужество и на это.
Судья, изучив материалы, в резолютивной части сказала ключевые слова: «Действия ответчицы носят аморальный и общественно порицаемый характер, явно нарушают личные неимущественные права истца, причинили последней значительные нравственные страдания».
Мои 500 000 рублей судья, как и предсказывал мой юрист, снизила. Но не до смешного. Она взыскала со Людмилы Викторовны в мою пользу 100 000 рублей. Сумма была не принципиальна. Важен был сам факт. Суд признал её виновной. Публично. Юридически. На бумаге с гербовой печатью.
Когда решение было оглашено, Людмила Викторовна подняла на меня глаза. Там уже не было ненависти. Там было что-то вроде тупого, животного недоумения. Она действительно до конца не верила, что её «забота» может иметь такие последствия. Что с неё, с такой правильной и влиятельной, могут взыскать деньги по суду. Что её мир, где все правила диктовала она, рухнул.
Деньги я получила на счёт через месяц. Часть из них, двадцать пять тысяч, я перевела Кириллу. Без комментариев, просто с пометкой «за правду». Он сначала отказывался, потом написал: «Спасибо. Сестре на учёбу очень пригодится». Больше мы не общались. Наши пути разошлись, но я навсегда останусь благодарна этому испуганному мальчику, который нашёл в себе силы поступить правильно.
Остальное я отложила. Это были не деньги, а трофей. Символ того, что зло, даже замаскированное под заботу, можно победить. Если не бояться.
Я устроилась на новую работу, сменила причёску, съехала от мамы в свою небольшую, но уютную квартиру. Жизнь постепенно обретала новые краски, тихие и спокойные.
Однажды, почти год спустя после той свадьбы, я зашла в большой супермаркет за продуктами. Бродила между полок, составляя в голове меню на неделю, как вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд. Я обернулась.
У холодильника с молочными продуктами стоял Максим. Он один, с корзиной в руке. Он выглядел… обычным. Не несчастным, не торжествующим. Просто постаревшим и усталым. Он увидел меня, и его тело слегка напряглось.
Мы стояли, разделённые десятком метров и целой пропастью из лжи, предательства и судебных заседаний.
Я ждала. Ждала, что он отвернётся, или сделает вид, что не узнал, или, наоборот, подойдёт с очередными упрёками. Но он не сделал ни того, ни другого. Он просто смотрел. А потом, очень медленно, кивнул. Едва заметно. Не в знак примирения. Скорее, как констатацию факта. «Да, это ты. И это я. И вот мы здесь».
Я не стала кивать в ответ. Я не стала улыбаться или хмуриться. Я просто развернулась и пошла дальше, к кассе. У меня в корзине были свежие овощи, йогурт, кофе. У меня была моя жизнь. Настоящая, не идеальная, иногда ещё болезненная, но честная. И в ней не было места для людей, которые думают, что можно травить других из лучших побуждений.
Я вышла из магазина. На улице был прохладный, свежий воздух. Я достала телефон, чтобы написать маме, что купила её любимый сыр. И в этот момент я подумала не о потерянной любви или сломанных мечтах. Я подумала о том смелом официанте. И о том, что главный урок моей истории был прост: если на вашей свадьбе — или в любой другой момент жизни — кто-то говорит вам «не пей из своего бокала», не списывайте это на паранойю. Прислушайтесь. Проверьте. А потом — защищайте себя. Беспощадно, спокойно и по закону.
Потому что ваш бокал, ваша жизнь и ваше право чувствовать себя в безопасности — это единственное, что по-настоящему принадлежит только вам. И никто не вправе отравить это, даже под соусом самой сладкой и лицемерной «заботы».