— Ты спятил, Валера? Там же вода открытая была три дня назад! — голос диспетчера Семеныча в рации хрипел и прерывался статическим шумом, словно сама тундра пыталась заглушить этот разговор. — Не пущу. Разворачивай оглобли.
— Семеныч, не кипятись, — Валерий лениво потянулся к тангенте, не отрывая взгляда от бесконечного белого горизонта. — Минус сорок вторую ночь давит. Схватилось там всё. Я проверял прогнозы.
— Прогнозы он проверял... — проворчал динамик. — А если в полынью ухнешь? Кто тебя доставать будет? МЧС вертолет не поднимет в такую пургу.
— А я не ухну. Я, Семеныч, заговоренный. Мне кредит закрывать надо, и Ленке на учебу перевести. Некогда мне крюк в триста верст давать. Всё, конец связи.
— Дурак ты, Валерка. Ох, дурак... — вздохнул эфир и затих.
Валерий бросил рацию на соседнее сиденье и усмехнулся. Зимник не прощает ошибок. Это правило знал каждый, кто хотя бы раз выводил тяжелую технику на ледяную кору, сковывающую болота и русла северных рек. Но Валерий, пятидесятилетний мужчина с грубым, обветренным до красноты лицом и руками, въевшимся запахом солярки и табака, считал, что у него с севером особый договор. Он давил на газ, север давал ему деньги. Много денег. Это была честная сделка, как ему казалось.
В кабине его огромного тягача «Volvo», который он ласково называл «Танком», было жарко, как в деревенской бане. Печка гудела на полную мощность, создавая уютный, сонный микроклимат, так контрастирующий с тем, что творилось за двойными стеклами. Монотонный, уверенный рокот дизеля успокаивал. На приборной панели, заваленной накладными и зажигалками, подрагивала металлическая термокружка с давно остывшим, черным как нефть кофе. Рядом светился экран навигатора, прочерчивая тонкую красную линию сквозь бесконечное белое безмолвие. Вокруг не было ничего: ни деревьев, ни ориентиров, только снег, сливающийся с небом в единое молочное полотно.
Валерий потер уставшие, воспаленные от недосыпа глаза. Рейс затянулся. На «материке» люди уже готовились к весне, а здесь, за полярным кругом, зима только входила во вкус. Сроки горели, а вместе с ними горела и жирная северная премия, ради которой он и подписался на этот убийственный маршрут. До базы оставалось еще добрых триста километров, если ехать по правилам — по петляющей, разбитой гусеницами колее, огибающей коварные участки.
— Три часа, — пробормотал он вслух, обращаясь к плюшевому мишке, болтающемуся на лобовом стекле — подарку дочери, которую он не видел уже полгода. — Если пойду в обход, потеряю пять, а то и шесть, учитывая, как там переметает. Если срежу через Губу — буду на месте к ужину. Горячий душ, борщ... и сто грамм.
Он знал, что ледовая переправа через широкий залив реки, которую водители называли просто Губой, официально была закрыта еще неделю назад. Зимняя погода в этом году капризничала: внезапная оттепель превратила надежный панцирь в слоеный пирог с водой внутри, а потом резкий мороз сковал это безобразие тонкой коркой. Лед стал коварным, «гнилым». Но Валерий помнил прошлые годы. Он помнил, как проскакивал здесь и не в такую погоду. Его машина была мощной, опыт — колоссальным, а желание заработать — непреодолимым. Жадность в этих краях часто подменяла здравый смысл, называясь смелостью.
Он сбавил скорость перед развилкой. Направо уходила наезженная, безопасная, но такая длинная дорога, петляющая между сопками. Прямо — чистое, ровное поле замерзшей реки, отмеченное лишь покосившимися старыми вешками, торчащими из снега, как могильные кресты. Знак «Проезд запрещен» — ржавый щит на деревянном столбе — был кем-то заботливо присыпан снегом, но Валерий знал, что он там. Он чувствовал его присутствие спинным мозгом.
— Риск — дело благородное, — хмыкнул он, включая пониженную передачу и блокировку дифференциала. — А деньги — дело нужное. Кто не рискует, тот не пьет шампанского, верно, Миша?
Плюшевый медведь промолчал, качнувшись в такт движению. Тяжелая машина, груженная двадцатью тоннами строительных смесей и арматуры, медленно съехала с надежной грунтовой насыпи на лед. Колеса жалобно захрустели, сминая верхний наст. Звук изменился. Вместо глухого гула земли появился звонкий, напряженный гул льда.
Валерий прибавил газу, чувствуя привычный азарт, смешанный с холодком под ложечкой. Он всегда так делал. Срезал, нарушал, рисковал. Вся его жизнь была похожа на этот рейс: быстрее, больше, любой ценой. Жизнь казалась ему гонкой, где побеждает тот, кто первым пересекает финишную черту с набитыми карманами, а не тот, кто соблюдает правила и плетется в хвосте.
Первые десять километров прошли идеально. Лед держал. Огромные колеса уверенно вгрызались в поверхность. Валерий расслабился, откинулся на спинку кресла и включил радио погромче, хотя в эфире было только шипение и обрывки китайских станций. Он уже мысленно тратил заработанные деньги: новая резина для своей «ласточки», перевод бывшей жене (пусть не пилит), может быть, наконец-то начнет ремонт в той квартире, в которой он почти не бывал, но которую исправно оплачивал.
И тут мир накренился.
Это произошло не так, как показывают в кино. Не было огненного взрыва или оглушительного грохота. Был лишь сухой, тошный треск, похожий на выстрел из гигантского хлыста или звук ломающейся берцовой кости, только усиленный в сотни раз эхом ледяной пустыни. Вибрация прошла по кузову, отдаваясь в зубах.
Переднее правое колесо ухнуло вниз, словно под ним разверзлась бездна. Кабину мотнуло с такой силой, что Валерий не удержался и ударился плечом о дверь, больно прикусив язык. Машина клюнула носом, задрала заднюю ось и замерла в неестественной позе.
Двигатель чихнул раз, другой, выбросил клуб черного дыма и заглох. Наступила тишина. Не просто отсутствие звука, а ватная, плотная и звенящая тишина, какая бывает только в тундре при минус сорока, когда замирает даже время.
— Нет, нет, нет... — зашептал Валерий, чувствуя, как холодный пот течет по спине.
Он выругался и яростно повернул ключ зажигания. Стартер натужно завыл, прокручивая коленвал, но двигатель молчал. Дизель не схватывал. Он попробовал еще раз. И еще. Бесполезно. Машина сидела глубоко, накренившись на правый бок градусов на тридцать. Лед под колесом превратился в ледяную кашу с водой.
Он схватил рацию, пальцы дрожали.
— «Тайга», «Тайга», я «Бродяга»! Срочно! Прием! Кто слышит? ЧП на квадрате сорок два!
В ответ — лишь космический шум, безразличный и пустой. Связи не было. Здесь, в низине, окруженной сопками, радиоволны умирали, не находя адресата. Он был в «мертвой зоне».
Валерий выдохнул, и густое облачко пара повисло в кабине, которая начала стремительно остывать. Тепло уходило сквозь металл, как вода сквозь песок. Он понял, что паника — это первый шаг к могиле. Нужно действовать. Он надел тяжелый пуховик, который обычно валялся на спальнике, натянул вязаную шапку до бровей, нашел толстые рукавицы. С трудом открыв перекошенную дверь, он спрыгнул на лед.
Холод ударил его по лицу, как пощечина раскаленным железом. Мороз был не просто сильным — он был хищным, живым существом. Он тут же начал искать любую, даже микроскопическую щель в одежде, чтобы добраться до теплого человеческого тела. Ветер, которого не было слышно в кабине, здесь, внизу, злобно кусал щеки.
Осмотр машины подтвердил худшие опасения. Передняя ось провалилась в скрытую полынью, припорошенную свежим снегом. Рама легла на острую кромку льда. Топливный бак был наполовину в воде. Выехать самостоятельно было невозможно — колеса висели в воздухе или месили воду. Нужен был тягач, а лучше два, и кран. Но кто поедет по закрытой дороге? Никто, кроме идиотов вроде него.
— Попал, — глухо сказал Валерий. Слово прозвучало жалко и было тут же унесено ветром в ледяной простор.
Он посмотрел на часы. Четыре часа дня. Небо на востоке уже наливалось чернильной синевой. Через час стемнеет окончательно. Ночью температура упадет до минус пятидесяти, а может и ниже. Без работающего двигателя кабина промерзнет за пару часов, превратившись в железный гроб. Спать нельзя — замерзнешь незаметно, просто уснешь и не проснешься. Сладкая смерть, как говорили старые полярники.
Валерий вернулся в кабину, стараясь не паниковать, и достал аварийный набор. Топор, охотничьи спички в герметичной упаковке, нож, старая лысая покрышка от «КамАЗа», которую он возил на всякий случай, и канистра с жидкостью для розжига. Он знал, что нужно делать. Жечь резину. Черный, густой дым виден издалека на белом фоне, а тепло от горящего колеса может дать шанс продержаться ночь. Это был сигнал SOS древних времен.
Он с трудом, скользя и падая, оттащил тяжелую запаску метров на пятнадцать от машины. Ближе нельзя — если полыхнет топливо в баках, будет фейерверк, который увидит только Господь Бог. Он облил резину остатками жидкости для розжига. Пламя занялось неохотно, шипело, сопротивлялось ветру, но вскоре языки огня лизнули черную резину, и в небо потянулся жирный, коптящий столб дыма.
Валерий грел руки у огня, чувствуя, как холод подбирается к ногам. Унты были хорошими, из оленьей шкуры, но стоять на льду без движения — верная смерть. Холод шел снизу, от многометровой толщи льда. Он начал ходить вокруг костра, притопывая, махая руками. Раз-два, раз-два.
Страх пришел не сразу. Сначала была злость — жгучая, едкая злость на себя, на дорогу, на жадность, на диспетчера, который не уговорил его повернуть. Потом пришло осознание абсолютного, космического одиночества. Вокруг, на сотни километров, не было ни души. Только снег, лед и ветер, начинавший завывать свою тоскливую, погребальную песню. Он был маленькой песчинкой, застрявшей в белом аду.
Стемнело быстро, словно кто-то выключил свет. Огонь от покрышки стал единственным цветным пятном в черно-белом мире. Тени плясали на снегу причудливые танцы. Валерий перевернул пустой металлический ящик из-под инструментов и сел, стараясь быть как можно ближе к огню, но не опалить одежду. Он старался не думать о том, что дров у него нет, тундра голая, а резина не вечна. Часа три-четыре она прогорит. А что потом? Жечь обшивку кабины?
Вдруг ему показалось, что за границей круга света кто-то есть. Шестое чувство, инстинкт предков, заставил его напрячься. Он вгляделся в темноту. Сначала он увидел два маленьких зеленых огонька — отражение пламени в чьих-то глазах.
Из темноты, бесшумно, как призрак, вышел зверек.
Это был песец. Маленький, с грязно-белой зимней шерстью, которая идеально сливалась бы со снегом днем, но сейчас казалась серой. Он был худой, с острым черным носиком и внимательными глазами-бусинами. Ветер трепал его пушистый хвост.
Зверек остановился в метре от Валерия, сел на задние лапы и аккуратно обернул хвостом передние. Он не боялся. В его позе не было угрозы, только любопытство и, что было очевидно по впалым бокам, отчаянный голод. В тундре голод объединяет всех.
— Ну здравствуй, — хрипло сказал Валерий. Голос дрожал от холода и долгого молчания. — Тоже потерялся? Или ты местный дух?
Песец дернул ухом, прислушиваясь к интонации, и сделал маленький, осторожный шажок вперед.
Валерий вспомнил про свой ужин. В кабине, на сиденье, остался пакет с бутербродами — хлеб с дешевой копченой колбасой. Он сходил за ним, чувствуя, как за эти секунды без огня начинают деревенеть пальцы. Вернувшись к костру, он развернул шуршащую фольгу. Хлеб смерзся в камень, колбаса стала твердой, как подошва.
Он с трудом отломил кусок.
— На. Ешь.
Песец не заставил себя ждать. Инстинкт самосохранения пересилил страх перед человеком. Он молнией метнулся вперед, схватил угощение зубами и отскочил назад, в тень. Послышалось торопливое чавканье. Проглотив кусок почти не жуя, он снова вышел на свет и уставился на человека требовательным взглядом.
— Наглый ты, — усмехнулся Валерий. Впервые за эти часы ужаса ему стало чуть теплее. Не от огня, а от того, что он был не один в этой ледяной пустыне. — Я Валера. А ты кто? Будешь Снежком. Банально, но тебе подходит.
Он отдал зверьку половину своего запаса. Сам жевал ледяной хлеб с трудом, чувствуя, как усталость накатывает тяжелой, свинцовой волной. Стресс отпустил, и организм требовал отключки. Глаза слипались, веки стали весить тонну. Тепло от костра и монотонное гудение ветра убаюкивали.
«Просто посижу с закрытыми глазами пять минут, — подумал он, чувствуя, как мысли становятся вязкими. — Пять минут передышки...»
Голова опустилась на грудь. Сознание поплыло в теплую, уютную темноту.
В ту же секунду острая боль пронзила ногу чуть выше щиколотки.
Валерий вскрикнул и вскочил, чуть не упав в костер. Песец стоял рядом и злобно скалился, держа в зубах край его унта. Он прокусил толстую кожу и добрался до живого.
— Ты чего?! Бешеный?! — заорал Валерий, замахиваясь на зверя рукой. — Пошел вон!
Песец отскочил, но не убежал. Он начал тявкать — резко, противно, отрывисто. Потом подбежал снова, ловко увернулся от пинка и схватил лежащую на ящике меховую рукавицу Валерия.
— А ну отдай! — Валерий, забыв про усталость, бросился за ним. — Это моя рукавица! Отдай, паразит!
Зверек отбежал на пару метров, бросил рукавицу на снег, дождался, пока неуклюжий человек в тяжелой одежде приблизится, и снова схватил ее прямо из-под носа, отбегая дальше в темноту.
— Я тебе сейчас! Я тебе шкуру спущу! — Валерий, спотыкаясь, матерясь и задыхаясь от морозного воздуха, бегал за наглым лисом вокруг угасающего костра.
Через десять минут такой беготни Валерий остановился, тяжело дыша. Пар валил от него столбом. Сон как рукой сняло. Сердце бешено колотилось, разгоняя густую кровь, адреналин бурлил в венах, согревая тело лучше любого костра. И тут он понял.
Зверек сел напротив, положив рукавицу перед собой, и склонил голову набок. В его взгляде не было агрессии или безумия болезни. Там был интеллект.
— Ты... ты специально? — прошептал Валерий, глядя в черные глаза песца. — Ты не даешь мне спать? Ты знал, что я замерзну?
Песец чихнул, словно подтверждая догадку, и снова подошел ближе, всем своим видом показывая: «Двигайся, большой глупый человек. Двигайся, или умрешь».
Ночь тянулась бесконечно. Это была странная, сюрреалистичная игра на выживание. Как только Валерий начинал клевать носом, садясь поближе к догорающей покрышке, Снежок тут же переходил в наступление. Он действовал как опытный сержант, не дающий новобранцу уснуть на посту. Он кусал валенки, тянул за штанину, визжал прямо в ухо, подпрыгивал и хватал за рукава.
Один раз он даже больно цапнул Валерия за палец, когда тот опустил расслабленную руку слишком низко. Валерий ругался, кричал на тундру, швырял в него снегом, обещал сделать из наглеца воротник для жены, но продолжал вставать и бегать за ним.
Эта злость, это раздражение на маленького мучителя держали его на плаву. Он не мог позволить себе сдаться и замерзнуть, пока этот мелкий пакостник издевается над ним. Это стало делом принципа.
К середине ночи костер почти погас. От огромной покрышки остался лишь тлеющий металлический корд и кучка горячей золы. Мороз крепчал, воздух звенел от напряжения. Звезды высыпали на небе — яркие, холодные, равнодушные. Валерий чувствовал, как немеют пальцы ног, как холод пробирается под куртку. Он прыгал на месте, махал руками, делал приседания, но силы уходили. Энергия кончилась.
— Всё, брат, — сказал он песцу, тяжело опускаясь на снег рядом с теплым пятном золы. — Больше не могу. Сил нет. Пусть будет, что будет. Прости.
Снежок подошел вплотную. Он больше не кусался и не дразнился. Он понял, что игра закончилась. Зверек залез Валерию на колени, потоптался и свернулся тугим клубком, уткнувшись мокрым носом в живот человека под расстегнутым пуховиком. Маленькое тельце излучало жар, как печка. Это было крошечное живое тепло посреди океана мертвечины. Валерий инстинктивно прижал его к себе, закрывая полами куртки, пряча руки в шерсть.
Так они сидели какое-то время. Человек и дикий зверь, два одиночества, согревающие друг друга своим дыханием. Валерию казалось, что он слышит, как бьется маленькое сердце лиса — тук-тук-тук, быстро-быстро.
Вдруг лед под ними издал звук. Это был не треск. Это был глубокий, утробный стон, идущий из самой бездны. Гулкий удар, от которого содрогнулось всё тело.
Снежок пулей вылетел из-за пазухи, расцарапав Валерию грудь когтями. Он отбежал на несколько метров в сторону берега и начал истошно, пронзительно визжать, глядя на Валерия. Он подпрыгивал, крутился волчком, рыл снег лапами, всем своим видом призывая следовать за ним.
— Что опять? — простонал Валерий, не желая открывать глаза. — Дай покоя... Дай умереть спокойно...
Звук повторился, на этот раз громче, раскатистее, словно кит ударил хвостом снизу. Вода подо льдом пришла в движение. Течение подмыло опору, или лед не выдержал долгой нагрузки.
Песец не унимался. Он подбежал, больно цапнул Валерия за рукав и потянул изо всех сил, упираясь лапками в снег, рыча от натуги.
— Ладно, ладно! Иду! Черт с тобой! — Валерий, шатаясь как пьяный, поднялся. Ноги его почти не слушались, ступни были как деревянные колодки.
Он сделал несколько шагов за зверьком, удаляясь от машины. Снежок отбегал, оглядывался, ждал, тявкал, и снова бежал.
Они отошли метров на пятьдесят, когда ночную тишину разорвал чудовищный грохот.
Валерий обернулся. Картина, которую он увидел, навсегда впечаталась в его память. Его огромный тягач, его «Вольво», его кормилец, его дом и его гордость, вдруг начал медленно, величественно заваливаться на правый бок. Лед вокруг машины вздыбился, встал дыбом и лопнул паутиной черных трещин, разбегающихся во все стороны. Тяжелая фура, груженная тоннами металла, окончательно проломила ненадежную опору.
Фары, которые Валерий так и не выключил, на секунду осветили черную, бурлящую воду, взлетевшие брызги и куски льда, а потом лучи света ушли в глубину, превратившись в тусклые зеленые пятна. Раздалось громкое шипение, бульканье, скрежет металла о лед, и через минуту на месте машины зияла огромная черная полынья, в которой плавали обломки льда, какие-то коробки и недогоревшая покрышка.
Валерий стоял, оцепенев. Если бы он остался в кабине... Или если бы сидел у костра рядом с колесом... Его бы затянуло воронкой, раздавило льдами.
Он медленно перевел взгляд на песца. Тот сидел на безопасном расстоянии, прижав уши, и дрожал.
— Ты спас меня, — прошептал Валерий побелевшими губами. — Ты знал. Ты слышал лед.
Теперь у него не было ни укрытия, ни огня, ни надежды на то, что машину заметят с воздуха. Только снежная пустыня, мороз под пятьдесят и маленький пушистый проводник.
Валерий понимал: стоять нельзя. Каждая минута промедления отнимает градус тепла из тела. Надо идти. Куда? К берегу. До твердой земли было километра три, не больше. Но по такому морозу, по торосам, в темноте, на негнущихся ногах — это был марафон на выживание.
— Веди, Снежок, — сказал он в пустоту. — Веди, раз ты такой умный. Выводи нас отсюда.
И песец повел. Он бежал впереди, удивительным образом выбирая дорогу. Там, где человеку казалось ровно, зверь обходил стороной, чувствуя тонкий лед. Там, где были нагромождения льдин, песец находил узкие, удобные лазы. Животные чувствуют плотность льда лапами, они слышат воду там, где человек глух.
Валерий шел, как во сне. Реальность путалась с галлюцинациями. Ему казалось, что он идет домой, что впереди светятся окна его кухни, что жена варит пельмени. Ноги стали чужими, он переставлял их механически, как робот. Он не чувствовал ступней, только тупые удары о лед, отдающиеся в позвоночнике. "Раз-два, раз-два", — считал он в голове, отгоняя видения.
Ветер усилился, превращаясь в пургу. Он бросал в лицо горсти колючего снега, забивал нос и рот. Ресницы склеились от инея, превратив мир в узкую щель. Валерий несколько раз падал. Вставать было всё труднее. Каждый раз хотелось остаться лежать. Снег казался таким мягким, теплым, как пуховая перина в детстве. Голоса в голове шептали: "Отдохни, Валера. Хватит бороться".
Но каждый раз перед его лицом появлялась острая мордочка. Снежок тыкался ледяным носом в щеку, лизал веки, тихо, жалобно поскуливал, кусал за уши.
— Иду... иду... не ной... — хрипел Валерий, поднимаясь на четвереньки, а потом выпрямляясь.
В какой-то момент он заметил, что зверек начал хромать. Маленькие лапки, не защищенные унтами, тоже замерзали. Снежок останавливался всё чаще, поднимая то одну, то другую лапку, дрожа всем телом. Энергия, которую давал тот единственный бутерброд, давно закончилась. Он был слишком мал для такой борьбы.
Валерий остановился, качаясь от ветра. Он опустился на колени и протянул руки.
— Иди сюда, мелочь.
Песец не сопротивлялся. Он позволил взять себя на руки. Валерий расстегнул куртку, раздвинул слои одежды и сунул зверька за пазуху, прямо к свитеру, ближе к сердцу, и снова застегнулся, оставив только маленькую щель для воздуха у воротника.
— Теперь я тебя везу, — сказал он, чувствуя, как коготки вцепились в его свитер. — Мы квиты. Держись, Снежок.
Живой комок у сердца давал не только физическое тепло, но и моральные силы. Валерий понимал, что несет не просто зверя, а своего спасителя, единственную родную душу в этом мире. Ответственность за эту маленькую жизнь заставила его собраться. Он не мог упасть, потому что тогда погибнет и Снежок.
Он шел, ориентируясь на звезды, которые иногда проглядывали сквозь рваные тучи. Берег приближался мучительной, черной полосой, которая то появлялась, то исчезала в вихрях снега. Казалось, он идет вечность.
Когда под ногами вместо скользкого, ненадежного льда захрустел твердый наст тундры и ветки кустарника, Валерий не сразу это понял. Он просто споткнулся о корень карликовой березы и упал лицом в сугроб. Встать сил уже не было. Мышцы отказали. Тело сказало «стоп».
Он лежал на снегу, глядя в небо, где начинало переливаться бледное северное сияние.
"Вот и всё, — подумал он спокойно, без страха. — Дошел. Почти".
Страха смерти не было. Было только глубокое сожаление, что он так глупо прожил жизнь. Гонялся за рублем, терял друзей, семью, а нашел лишь холодную могилу. И никого рядом, кто бы поплакал, кроме случайного лисенка.
Снежок с трудом выбрался из-под куртки. Он был слаб, но жив. Он начал бегать вокруг лежащего Валерия и громко, пронзительно выть. Этот вой, похожий на плач брошенного ребенка, разносился далеко по пустынной тундре, отражаясь от сопок.
Валерий закрыл глаза. Темнота стала теплой, обволакивающей. Боль ушла.
Сквозь пелену забытья пробился звук. Не вой ветра, не треск льда. Это был низкий, мощный, ритмичный рокот дизеля. Не его «Вольво». Другой звук.
Яркий, ослепительный свет полоснул по закрытым векам, вырывая его из небытия.
— Сюда! Здесь следы! — чей-то голос, искаженный ветром, звучал как сквозь вату. — Смотри, песец воет!
Собачий лай. Много лая. Топот тяжелых сапог.
Валерий с трудом разлепил смерзшиеся ресницы. Два ярких луча прожекторов били в глаза. Огромный оранжевый вездеход МЧС на широких гусеницах надвигался на него, как спасительный космический корабль.
Люди в теплых костюмах бежали к нему, проваливаясь в снег.
— Живой! — крикнул один, наклоняясь над ним. — Пульс есть, но слабый!
— Носилки, быстро! Аккуратнее, у него сильное обморожение! Спирт, одеяла!
Кто-то поднял его. Было больно, тело протестовало, возвращаясь к чувствительности, но эта боль означала жизнь.
— Там... — прошептал Валерий, пытаясь непослушной рукой в огромной рукавице указать в сторону сугроба. — Там... друг... не бросайте...
— Кто? Напарник? — спасатель, молодой парень с встревоженными глазами, наклонился к самому его лицу. — Еще кто-то был с вами? Говори, мужик!
— Снежок... — выдохнул Валерий, теряя связь с реальностью. — Лис...
Спасатели переглянулись.
— Бредит, — сказал один. — Грузим.
Валерий попытался сопротивляться, но сознание окончательно покинуло его.
Очнулся он уже в тепле, под мерный, убаюкивающий гул вездехода. В нос ударил запах лекарств и спирта. Рядом сидел фельдшер, следя за капельницей, привязанной к поручню.
— Очнулся, бродяга? — улыбнулся парень. — Ну ты даешь. В минус сорок, пешком по торосам, после купания. В рубашке родился, мужик. Мы уже думали, труп забирать едем, а тут ты.
Валерий попытался приподняться, но тело было чужим, тяжелым. Ноги горели огнем.
— Где он?
— Кто? — не понял фельдшер.
— Песец. Лис. Маленький такой. Я просил...
Спасатель улыбнулся шире, его лицо посветлело. Он кивнул в угол кабины вездехода. Там, на куче казенных ватных бушлатов, свернувшись калачиком, спал Снежок. Рядом с ним стояла открытая банка тушенки, вылизанная до блеска.
— Этот? Мы думали, дикий, хотели отогнать, чтоб не мешал. А он вцепился в твою штанину зубами, не оторвешь. Рычал на нас, как тигр, кидался, пока тебя на носилки грузили. Не давал унести без него. Пришлось с собой брать, раз такой защитник. Странный он какой-то. Ошейника нет, а людей не боится. И худющий, одни кости.
Валерий откинулся на жесткую подушку и закрыл глаза. Горячие слезы покатились по его небритым, черным от обморожения щекам. Он не стеснялся их. Впервые за много лет он плакал от облегчения и благодарности.
Восстановление было долгим и мучительным. Месяц в районной больнице, потом реабилитация в областном центре. Врачи совершили чудо, спасая ноги, но два пальца на левой ступне все же пришлось ампутировать. Некроз зашел слишком далеко. Но Валерий не горевал. Глядя на свои забинтованные ноги, он думал о том, что это мизерная плата за тот урок, который преподнесла ему судьба, и за жизнь, которую он чуть не потерял.
Пока он лежал в больнице, выяснилась история Снежка. Местные егеря, навестившие спасенного водителя, рассказали, что неподалеку полгода назад расформировали звероферму из-за банкротства. Часть животных раздали, а часть просто разбежалась или была выпущена нерадивыми хозяевами. Снежок был «браком» для шубы — слишком мелкий, мех не тот. Но он был рожден среди людей, знал запах человека, поэтому и пришел к костру в ту страшную ночь. Он искал не просто еду, он искал защиту. А нашел друга.
Когда Валерия наконец выписали, он, еще хромая и опираясь на палочку, первым делом пошел не на вокзал, а в ветеринарную клинику, где спасатели договорились временно передержать Снежка. Увидев Валерия, лис, который до этого сидел в клетке насупившись и отказываясь от еды из рук персонала, начал метаться, подпрыгивать и скулить от радости, виляя хвостом как собака.
Валерий открыл клетку, и зверь прыгнул ему на руки, облизывая лицо.
— Ну всё, всё, я здесь, — шептал бывший дальнобойщик, зарываясь лицом в пушистый мех. — Поехали домой.
Валерий не вернулся на север. Он продал свою «двушку» в загазованном промышленном городе. Денег, скопленных за годы рискованных рейсов, плюс страховка за машину (которую чудом удалось выбить), хватило, чтобы купить большой, добротный деревянный дом с огромным участком в тихом поселке средней полосы, подальше от вечной мерзлоты, там, где растут яблони и вишни.
Он больше никогда не садился за руль больших грузовиков. «Длинный рубль» перестал иметь для него значение. Он понял, что всех денег не заработаешь, а жизнь одна.
На участке за домом постепенно выросли просторные вольеры. Сначала один — для Снежка, хотя тот предпочитал спать на диване. Потом три, потом десять. Слух о «чокнутом дальнобойщике», который подбирает всех: от брошенных собак и кошек до подраненных лис, ежей и енотов, разлетелся по округе быстро. Люди начали приносить ему найденышей, зная, что дядя Валера не откажет.
Валерий выходил на крыльцо своего дома ранним летним утром. Солнце только вставало, заливая сад золотым светом. Он слегка прихрамывал, опираясь на резную трость. У его ног неизменно, как тень, крутился белый пушистый комок. Снежок за это время отъелся, его шерсть блестела, а в глазах больше не было тоски и голода. Он жил в доме, на правах полноправного члена семьи, и даже спал в ногах у хозяина.
— Ну что, брат, — говорил Валерий, полной грудью вдыхая сладкий запах мокрой травы, цветов и утренней свежести, а не солярки и выхлопных газов. — Пойдем кормить нашу банду?
Он смотрел на своих подопечных — пса с тремя лапами, которого сбила машина, старого кота с рваным ухом, лисенка, попавшего в капкан. Он знал каждую их историю, каждую боль. И каждый раз, глядя в их преданные глаза, он видел тот самый спасительный огонек костра посреди ледяной пустыни.
Валерий понял, что та страшная ночь на зимнике не отняла у него здоровье, как считали врачи. Она подарила ему сердце. Сердце, которое, как оказалось, было заморожено долгие годы в погоне за призрачным богатством, и только маленький, отважный песец смог его растопить и заставить биться по-настоящему.
Теперь его жизнь не измерялась километрами, тоннами груза и пачками купюр. Она измерялась виляющими хвостами, влажными носами, спасенными жизнями и спокойным, глубоким сном совести. И это было то самое настоящее счастье, мимо которого он пролетал на полной скорости все эти пятьдесят лет.