— Ну и долго ты собираешься изображать труп? Вставай, у нас бронь через сорок минут, а ты еще даже в душ не сходил. Ты пахнешь как гаражная тряпка.
Голос Виктории прорезал вязкую, тяжелую дремоту, в которую Антон провалился всего десять минут назад. Он лежал на диване в гостиной, даже не разжав кулака, в котором до сих пор был зажат смартфон с открытым рабочим чатом. В комнате вспыхнул верхний свет — яркий, безжалостный, от которого в воспаленных глазах тут же запульсировала острая боль. Антон зажмурился и натянул плед на голову, пытаясь спрятаться от этого искусственного солнца и от звонкого, требовательного голоса жены.
— Я сказал тебе утром, что буду поздно, — прохрипел он из-под шерстяной ткани. Голос был сухим и скрипучим, как несмазанные петли. — Я только зашел. Я не чувствую ног. Вика, отмени бронь. Я никуда не поеду.
— Что значит «отмени»? — плед резко дернули, срывая его с лица.
Антон с трудом разлепил веки. Над ним возвышалась Виктория. Она выглядела так, словно только что сошла с обложки глянцевого журнала: кожа сияла после пилинга и увлажнения, волосы лежали идеальной волной, а от всего её облика веяло ароматом лемонграсса и дорогих масел. Она была свежа, полна сил и энергии, в то время как Антон чувствовал себя выжатым лимоном, по которому проехался асфальтоукладчик.
— Ты на часы смотрел? — продолжала она, уперев руки в бока. — Я весь день готовилась к этому вечеру. Я три часа провела на обертывании, мне сделали укладку. Я что, зря тратила время? Ты обещал мне ужин в «Панормаме». У меня настроение на устрицы и холодное просекко, а не на созерцание твоего кислого лица на диване.
Антон медленно сел, чувствуя, как хрустнул каждый позвонок. Он посмотрел на свои руки — на пальцах въелась грязь и пыль со склада, которую не брало обычное мыло, ногти были обломаны. Сегодня у них встала отгрузка, два грузчика не вышли, и ему, владельцу бизнеса, пришлось самому таскать коробки вместе с кладовщиком, чтобы не сорвать сроки перед ключевым клиентом. Он работал четырнадцать часов подряд без перерыва на обед.
— Вика, я таскал тяжести весь день, — тихо сказал он, глядя в одну точку на ковре. — У меня спина отваливается. Я хочу просто поесть пельменей и лечь спать. Завтра снова подъем в шесть. Поезжай сама, возьми такси, позови подруг. Я оплачу счет.
— Ты издеваешься? — Виктория фыркнула и картинно закатила глаза. — «Поезжай сама». Я замужем, если ты забыл! Я хочу, чтобы мой муж выгуливал меня, а не просто переводил деньги на карту. Как это будет выглядеть? Все с парами, а я одна, как брошенка? Нет уж, дорогой. Поднимай свою задницу и иди в ванную. Холодный душ тебя взбодрит.
Она подошла к зеркалу, поправляя и без того идеальный локон, и начала рассматривать свое отражение, полностью игнорируя состояние мужа. Для неё Антон был функцией, механизмом, который должен обеспечивать её «дольче вита». Сбой в программе этого механизма вызывал у неё не сочувствие, а раздражение, как зависший айфон.
— Я не пойду, — твердо сказал Антон, откидываясь обратно на спинку дивана. — Я физически не могу. У меня гудят ноги, голова раскалывается. Ты можешь хоть раз войти в положение? Я зарабатываю деньги, чтобы ты могла тратить их на свои спа-салоны, но эти деньги не падают с неба. Я устал.
— Устал он! — взвизгнула Виктория, резко оборачиваясь. — А я не устала? Ты думаешь, лежать два часа под пленкой в горячем шоколаде — это легко? Или терпеть антицеллюлитный массаж, когда тебя мнут, как тесто? Я тоже работаю над собой, чтобы ты не стыдился показывать меня людям! Я делаю это для тебя, неблагодарный ты чурбан!
Антон посмотрел на неё с тяжелым, мрачным недоумением. Ему казалось, что они говорят на разных языках. Она искренне считала свои походы по салонам красоты тяжким трудом, сопоставимым с его разгрузкой фур и нервотрепкой с поставщиками.
— Ты делаешь это для себя, Вика, — ответил он, прикрывая глаза. — Только для себя. Чтобы постить фоточки в соцсети и собирать лайки. Мне плевать на твой антицеллюлитный массаж. Мне нужно просто выспаться.
— Ах, тебе плевать? — она подошла к дивану и с силой пнула его по ноге, обутой в грязный кроссовок. — Тебе на всё плевать! Ты превратился в скучного, старого деда! Мы никуда не ходим, кроме как раз в неделю, и то, если я тебя заставлю! Ты целыми днями пропадаешь на своей работе, а я сижу в четырех стенах! Я требую внимания!
Антон поморщился от удара, но даже не отодвинул ногу. Усталость была такой всепоглощающей, что она притупляла даже злость. Пока.
— В четырех стенах? — переспросил он глухо. — Ты сегодня ушла из дома в десять утра. Сейчас восемь вечера. Ты была на маникюре, на массаже, потом обедала с Ленкой, потом шопинг. Ты дома находишься меньше, чем я.
— Это другое! — парировала Виктория, начиная расхаживать по комнате, цокая каблуками по паркету. Этот звук вбивался Антону в мозг, как гвозди. — Это быт! Это рутина! А я хочу праздника! Я хочу надеть новое платье, которое купила вчера! Ты, кстати, даже не заметил пакеты из ЦУМа в коридоре. Тебе вообще не интересно, что я купила?
— Нет, — честно ответил Антон. — Мне интересно только, когда ты выключишь свет и дашь мне покой.
Виктория застыла посреди комнаты. Её лицо пошло красными пятнами, губы сжались в тонкую линию. Это было то самое выражение лица, которое предвещало бурю. Она не привыкла слышать «нет». В её мире муж существовал для того, чтобы исполнять желания, восхищаться и платить. Любое отклонение от этого сценария она воспринимала как личное оскорбление.
— Ты сейчас встанешь, — процедила она ледяным тоном, подходя к нему вплотную и нависая над ним, как коршун. — Ты сейчас встанешь, умоешься, наденешь рубашку и повезешь меня в ресторан. Потому что если ты этого не сделаешь, Антон, я устрою тебе такой вечер, что твоя работа покажется тебе курортом. Я не нанималась сидеть дома с унылым куском дерьма, который только и может, что ныть про усталость.
Антон открыл глаза. В них больше не было мольбы о покое. В глубине зрачков начал разгораться холодный, недобрый огонек. Чаша терпения, которая наполнялась годами, дала первую трещину.
Виктория не отступала. Она наклонилась ниже, и её безупречная укладка нависла над лицом Антона золотистым облаком. От неё пахло чем-то сладким, дорогим и удушливым, этот запах перекрывал запах пота и машинного масла, исходивший от его рабочей одежды. Она протянула руку с длинными, хищными ногтями, покрытыми лаком цвета «марсала», и больно ткнула его пальцем в грудь, туда, где под грязной футболкой бешено колотилось сердце.
— Ты меня слышишь, или ты оглох? — её голос сорвался на визг, режущий уши. — Я сказала, вставай! Хватит разыгрывать умирающего лебедя! Ты мужик или тряпка? Посмотри на себя! Ты же выглядишь как бомж! Мне стыдно, что я живу с таким… с таким убожеством!
Она снова дернула плед, на этот раз с такой силой, что тот отлетел в угол комнаты, сбив напольную вазу с сухими ветками. Ваза глухо стукнула о паркет, но не разбилась, лишь покатилась, рассыпая декоративный песок.
Антон медленно поднял голову. В его висках стучала кровь, каждый удар отдавался тупой болью в затылке. Усталость, которая минуту назад придавливала его к дивану бетонной плитой, вдруг начала трансформироваться. Она плавилась, превращаясь в густую, горячую ярость. Это было странное чувство — словно внутри него лопнула туго натянутая струна, державшая его в рамках приличий и семейного долга все эти годы.
— Не смей меня трогать, — тихо произнес он, и в его голосе прозвучали металлические нотки, от которых у любого разумного человека сработал бы инстинкт самосохранения.
Но Виктория была лишена этого инстинкта. Она видела перед собой не опасного зверя, загнанного в угол, а сломанный банкомат, который нужно пнуть посильнее, чтобы он снова начал выдавать купюры.
— А то что? — она вызывающе вздернула подбородок. — Ударишь меня? Давай! Только попробуй! Ты же ничтожество, Антон. Ты без меня — ноль. Ты думаешь, ты кому-то нужен со своими коробками, со своим складом, со своей вечной грязью под ногтями? Я делаю из тебя человека! Я заставляю тебя выглядеть прилично! А ты смеешь мне хамить?
Она схватила его за плечо и попыталась встряхнуть, но Антон резко встал. Он выпрямился во весь рост, и Виктории пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в глаза. Он был большим, тяжелым и сейчас, в этом полумраке гостиной, выглядел угрожающе.
— Я работаю без выходных, чтобы ты ходила по спа-салонам, а ты мне заявляешь, что я уделяю тебе мало внимания?! Ты совсем совесть потеряла?! Я оплачиваю твою лень, а не твою любовь! Собирай манатки и вали!
— Что ты сказал? — Виктория отшатнулась, её глаза округлились, но в них всё еще не было страха, только безмерное удивление от того, что мебель вдруг начала разговаривать. — Ты меня выгоняешь? Меня?!
— Да, тебя! — заорал Антон, и этот крик, копившийся месяцами, заполнил всю квартиру. — Я устал, Вика! Я смертельно устал! Я прихожу домой и хочу тишины, хочу тарелку супа и человеческого тепла. А получаю истерики, требования и счета! Ты хоть раз спросила, как у меня дела? Ты хоть раз поинтересовалась, почему я хромаю? Нет! Тебе важно только, чтобы я вез твою задницу в ресторан, чтобы ты могла выложить сторис с устрицами!
— Потому что я женщина! — взвизгнула она, перекрывая его бас. — Я должна вдохновлять! Я должна быть красивой! Ты должен быть счастлив, что такая женщина, как я, вообще с тобой живет! Посмотри на Ленку, у неё муж — обычный менеджер, а она выглядит как чучело! А я держу марку! Я — твой статус, идиот!
— Ты не статус, — Антон шагнул к ней, и она невольно попятилась, упершись поясницей в комод. — Ты — пиявка. Дорогая, красивая, ненасытная пиявка. Ты высосала из меня всё: деньги, силы, нервы. Я смотрю на тебя и не вижу жены. Я вижу только ценник. Платье — пятьдесят тысяч, туфли — сорок, лицо — еще сотня. А внутри что? Пустота? Вакуум?
Виктория задохнулась от возмущения. Её лицо исказилось, красивая маска сползла, обнажив хищный оскал.
— Да как ты смеешь считать деньги, которые тратишь на жену?! — она схватила первое, что попалось под руку — пульт от телевизора — и швырнула его на пол. Пластик с треском разлетелся на части. — Ты обязан меня обеспечивать! Это твоя функция! Если ты не тянешь, так и скажи, что ты неудачник! Найду того, кто потянет!
— Вот именно, — Антон вдруг успокоился. Его лицо стало пугающе бесстрастным, словно он принял какое-то очень важное решение. — Ищи. Прямо сейчас.
— Ты блефуешь, — фыркнула она, скрестив руки на груди. — Ты без меня сгниешь в этой квартире. Зарастешь грязью и подохнешь от тоски. Ты сейчас успокоишься, извинишься, и мы поедем ужинать. И я, так и быть, прощу тебе этот срыв. Но это будет стоить тебе браслета. Картье. Запиши.
Антон посмотрел на неё с какой-то брезгливой жалостью. Она действительно ничего не поняла. Она жила в своем выдуманном мире, где она — королева, а все вокруг — челядь, обязанная терпеть её капризы.
— Браслета, говоришь? — переспросил он странным, тихим голосом. — Хорошо. Будет тебе браслет. И ужин. И фейерверк.
Он отвернулся от неё и подошел к комоду, на который она только что опиралась. Там, в красивой плетеной корзинке, лежала стопка цветных конвертов и пластиковых карт — её «стратегический запас» подарков, которыми он пытался загладить вину за свое отсутствие дома. Сертификаты в лучшие салоны города, абонемент в элитный фитнес-клуб, подарочные карты бутиков. Сумма, эквивалентная стоимости подержанной иномарки.
Антон взял корзинку в руки. Виктория победно улыбнулась, решив, что он сейчас начнет ей всё это вручать в качестве извинения.
— Правильно, милый, — промурлыкала она, мгновенно меняя тон. — Видишь, ты всё понимаешь. Давай сюда, я давно хотела сходить на тайский массаж в четыре руки.
Но Антон не протянул ей корзинку. Вместо этого он сунул руку в карман джинсов и достал оттуда тяжелую металлическую зажигалку Zippo. Щелкнула крышка. Чиркнуло колесико. Желтый язычок пламени, подрагивая, осветил его решительное, злое лицо.
Пламя коснулось угла плотного, тиснённого золотом конверта. Бумага занялась неохотно, словно даже она понимала ценность содержимого, но спустя секунду огонь жадно лизнул картон, и по комнате пополз едкий, сладковатый дымок.
— Ты что делаешь?! — взвизгнула Виктория, не сразу осознав реальность происходящего. — Ты спятил?! Это же абонемент в «World Class»! Он стоит восемьдесят тысяч!
Антон не ответил. Он с мрачным, пугающим спокойствием наблюдал, как чернеет и сворачивается в трубочку пропуск в мир элитного фитнеса, куда Вика ходила исключительно ради селфи в зеркале раздевалки. Когда огонь подобрался к пальцам, он небрежно разжал руку, и горящий конверт упал прямо в плетёную корзину, на кучу остальных сертификатов и подарочных карт.
— Туши! Туши немедленно, идиот! — Вика бросилась к комоду, пытаясь голыми руками выхватить из огня свои сокровища.
Она схватила пластиковую карту любимого бутика, но та уже начала плавиться, превращаясь в тягучую, горячую соплю. Виктория вскрикнула, отдёргивая руку и тряся обожжённым пальцем.
— Больно?! — рявкнул Антон, перекрывая её вопли. — А мне не больно каждый месяц выкидывать на это деньги, которые я зарабатываю горбом? Смотри! Смотри внимательно, как горит твой тайский массаж! Как плавится твоё спа-обертывание!
Пламя в корзине разгоралось. Пластик шипел и пузырился, испуская черный, копотный дым, который тут же начал разъедать глаза. Вонь стояла невыносимая — смесь паленой пластмассы и дорогой полиграфии. Антон схватил стоящую рядом хрустальную вазу с водой, в которой гнили подаренные неделю назад розы, выдернул цветы и плеснул затхлую воду прямо в корзину, но не чтобы потушить, а чтобы сбить открытое пламя, не дав ему перекинуться на шторы. Огонь зашипел, выбросив облако пара, но карты и сертификаты уже превратились в слипшийся, обугленный, мокрый ком грязи.
— Ты уничтожил всё... — прошептала Виктория, глядя на дымящееся месиво. Её губы тряслись, тушь потекла. — Ты больной ублюдок. Ты знаешь, сколько там было денег? Ты хоть понимаешь, что ты натворил?
— Понимаю, — кивнул Антон. — Я только что сэкономил семейный бюджет. А теперь — вторая часть программы.
Он резко развернулся и широким шагом направился в сторону кухни. Виктория, всё ещё находясь в ступоре, семенила за ним, спотыкаясь на ровном месте.
— Куда ты пошел? Антон! Я с тобой разговариваю! Ты мне всё возместишь! Ты купишь всё заново, слышишь? И еще моральный ущерб оплатишь!
Антон распахнул дверцу хозяйственного шкафа под раковиной. Там, среди бытовой химии, лежал рулон плотных черных мешков для строительного мусора на сто двадцать литров. Он вырвал один пакет, резким движением встряхнул его, наполняя воздухом, и с этим черным парашютом в руке двинулся в спальню.
— Нет... — до Виктории наконец начало доходить. — Не смей! Не смей трогать мои вещи!
Антон ворвался в спальню, как ураган. Он подошел к огромному шкафу-купе, который занимал всю стену, и с грохотом откатил зеркальную дверь. Внутри, под мягкой подсветкой, висели ряды её платьев, блузок, юбок — целое состояние, аккуратно развешанное по цветам и сезонам.
— Ты хотела в ресторан? — крикнул он, запуская руку в недра шкафа. — Ты хотела красивой жизни? Получай!
Он сгреб в охапку сразу десяток вешалок. Шелк, кашемир, бархат — всё это полетело в черный зев мусорного пакета. Трещала ткань, звякали металлические крючки вешалок, стукались друг о друга пуговицы. Антон не смотрел, что он берет. Вечернее платье от Dolce & Gabbana отправилось следом за домашним халатом.
— Стой! — Виктория вцепилась ему в руку, впиваясь ногтями в кожу. — Это же норка! Ты помнешь мех! Ты испортишь подкладку! Антон, прекрати, я вызову полицию!
Он стряхнул её с себя, как назойливую муху, просто поведя плечом. Виктория отлетела на кровать, путаясь в покрывале.
— Вызывай кого хочешь! — прорычал он, не останавливаясь. — Хоть ОМОН, хоть пожарных! Это моя квартира, и я выбрасываю из неё мусор!
Пакет наполнялся стремительно. Антон действовал как машина по переработке отходов. Он сгребал одежду с полок, не заботясь о том, как она ляжет. Джинсы с пряжками падали на нежные шифоновые блузки, тяжелые свитера трамбовали кружевное белье.
Когда первый пакет наполнился до отказа, он завязал его грубым узлом и швырнул в коридор. Мешок тяжело, глухо ударился о пол, словно внутри было тело. Антон тут же выхватил второй пакет.
— Обувь! — взвыла Виктория, вскакивая с кровати. Она увидела, что он открыл нижнюю секцию. — Только не обувь! Там же «Лабутены»! Там замша! Их нельзя в пакет, они поцарапаются!
Антон посмотрел на неё безумным взглядом. Его грудь ходырем ходила от тяжелого дыхания, на лбу выступил пот.
— Ах, замша? — он схватил пару дорогих бежевых лодочек и швырнул их на дно пакета. Следом полетели кроссовки, в которых он ходил гулять с собакой, прямо с налипшей на подошву грязью. — Вот так! Пусть твоя замша знакомится с реальностью!
Он выгребал всё подряд. Коробки с туфлями летели нераскрытыми, сапоги с высокими голенищами сминались пополам. Он утрамбовывал содержимое ногой, прямо в грязном кроссовке наступая на чью-то мечту стоимостью в две его зарплаты.
Виктория металась вокруг него, пытаясь выхватить хоть что-то. Она успела спасти одну босоножку и прижала её к груди, как ребенка, глядя на мужа с неподдельным ужасом.
— Ты зверь... — прошептала она. — Ты просто животное.
— Я животное? — Антон выпрямился, завязывая второй мешок. — Нет, дорогая. Я спонсор. Был. А теперь я просто мужик, который хочет спать в своей квартире один.
Он подошел к туалетному столику. Там, в свете ламп, мерцали десятки баночек, флаконов и тюбиков. Сыворотки, кремы с экстрактом черной икры, селективная парфюмерия. Всё то, что делало её «королевой».
Антон поставил третий пакет на пол и просто смахнул всё содержимое столика в черную дыру одной рукой. Раздался звон стекла, глухой стук пластика. Дорогие духи разбились внутри, и комнату мгновенно наполнило удушающее облако ароматов, смешиваясь с запахом гари из гостиной.
— Вот теперь ты готова к выходу, — сказал он, подхватывая два набитых мешка. — Открывай дверь.
— Я никуда не пойду! — Виктория вцепилась в дверной косяк. — Я здесь прописана! Ты не имеешь права!
— Мне плевать на права! — заорал он так, что у неё заложило уши. — Я меняю замки через час! Или ты выходишь сама, или вылетаешь вслед за этим барахлом!
Он пинком вытолкал мешки в коридор, прокладывая себе путь. Виктория стояла посреди разгромленной спальни, с одной босоножкой в руках, растрепанная, с размазанной по лицу косметикой. Её идеальный мир, пахнущий лемонграссом, рухнул за десять минут, оставив после себя только запах гари и разбитых духов.
— Пошла! — Антон схватил её за локоть жестким, стальным захватом и потащил к выходу. — В спа-салон ты сегодня не попадешь, но свежим воздухом подышишь
Коридор превратился в поле боевых действий. Антон толкал перед собой черные, раздутые мешки, которые шуршали по ламинату, как огромные, жирные тараканы. Внутри них звякало, хрустело и перекатывалось всё то, что составляло смысл жизни Виктории последние пять лет. Она висла у него на руке, пытаясь затормозить это неотвратимое движение, царапала его плечи, но с тем же успехом могла пытаться остановить бульдозер голыми руками.
— Ты ненормальный! Ты псих! — орала она ему в ухо, срывая голос. — Ты понимаешь, что там шуба?! Там косметика на полмиллиона! Ты всё испортил! Ты за всё заплатишь, слышишь? Я тебя по судам затаскаю! Я у тебя полквартиры отсужу!
Антон резко остановился у входной двери. Он сбросил её руку со своего плеча с такой брезгливостью, словно это была ядовитая змея. Его лицо было мокрым от пота, глаза горели лихорадочным, но абсолютно трезвым блеском. Адреналин бил в голову, заглушая усталость.
— Суды? — он рассмеялся, и этот смех был страшным, лающим. — Давай, Вика, вперёд! Только на адвоката тебе придется заработать самой. Моя карта заблокирована. Твои кредитки — это доп-карты к моему счету. Я их аннулировал через приложение, пока ты визжала над своими горелыми бумажками. У тебя сейчас в кармане ноль. Зеро. Пустота.
Виктория замерла. Она судорожно схватилась за карман своего домашнего халата, где обычно лежал телефон, но вспомнила, что смартфон остался где-то в недрах разгромленной спальни, возможно, уже на дне одного из этих пакетов. Осознание того, что она осталась без связи и денег, ударило её сильнее, чем физическая грубость.
— Ты не мог... — прошептала она, и её лицо, размазанное черными потеками туши, исказилось в гримасе ужаса и ненависти. — Ты тварь! Ты мелочная, жадная тварь! Я отдала тебе лучшие годы!
— Ты продала мне лучшие годы! — рявкнул Антон, отпирая замки. — И цена оказалась завышенной! Сделка расторгнута!
Он распахнул тяжелую металлическую дверь. Из подъезда пахнуло холодом, сыростью и запахом табачного дыма — сосед с нижнего этажа снова курил на лестнице. Этот запах реальной, неприкрытой жизни ворвался в их пропитанную ароматизаторами квартиру, разрушая последнюю иллюзию благополучия.
Антон схватил первый мешок за узел и с размаху вышвырнул его на лестничную площадку. Пакет гулко ударился о бетонный пол, перекатился и замер у мусоропровода.
— Это твои шмотки! — прокомментировал он.
Второй пакет полетел следом, приземлившись сверху на первый с глухим звоном разбитого стекла внутри.
— Это твои мазилки!
Третий пакет, самый тяжелый, с обувью, Антон просто выпнул ногой. Тот застрял в проеме, и Антону пришлось ударить по нему еще раз, чтобы вытолкнуть наружу.
— А это твоя коллекция копыт!
Виктория стояла в дверях, в одной босоножке, трясясь от ярости и холода. Она смотрела на кучу черного полиэтилена, в которую превратилась её роскошная жизнь, и не могла поверить, что это происходит с ней. Она, королева соцсетей, звезда спа-салонов, теперь стояла перед грязным подъездом, как нищенка.
— Ты пожалеешь, — прошипела она, глядя на мужа исподлобья. — Ты приползешь ко мне на коленях. Ты сдохнешь без меня, Антон. Ты никто. Ты просто обслуга!
— Вон! — коротко бросил Антон.
— Что?
— Вон пошла! — заорал он так, что на этаже выше хлопнула чья-то дверь. — Иди к подругам, иди на панель, иди куда хочешь! Я хочу спать!
Он шагнул к ней, и Виктория, испугавшись, что он сейчас ударит, выскочила на лестничную клетку. Она едва не споткнулась о свои же вещи. Холодный бетон обжег босую ногу. Она развернулась, готовая выплюнуть ему в лицо новую порцию проклятий, готовая вцепиться ему в горло, но наткнулась на его взгляд.
В этом взгляде не было ни любви, ни жалости, ни даже злости. Там было только глухое, бетонное безразличие. Антон смотрел на неё как на посторонний предмет, который случайно оказался в его доме и который наконец-то удалось выставить за порог.
— Антон, дай хоть ключи от машины! — взвизгнула она, понимая, что дверь сейчас захлопнется. — Я не поеду на метро с мешками! Ты не имеешь права отбирать машину, она на меня записана!
— Машина в лизинге на фирму, — холодно отрезал он, держась за ручку двери. — Ключи я забрал из твоей сумочки. А сумочка...
Он на секунду скрылся в квартире и тут же вернулся, держа в руках её маленькую брендовую сумочку. Он небрежно кинул её прямо в руки Виктории. Она инстинктивно поймала её.
— ...сумочка при тебе. Паспорт там. На первое время хватит, сдай в ломбард.
— Куда мне идти?! — заорала она, чувствуя, как паника накрывает её с головой. — Ночь на дворе! Ты скотина! Я же не мылась после массажа, я вся в масле! Мне нужно в душ! Мне нужно привести себя в порядок!
Антон усмехнулся. Эта женщина даже стоя на грязном бетоне подъезда, будучи вышвырнутой из дома, думала только о своем комфорте и масле на коже.
— В душ? — переспросил он, и его губы растянулись в злой, кривой улыбке. — Извини, дорогая. Джакузи закрыто на техническое обслуживание. Абонемент аннулирован. Финансирование прекращено.
Он начал медленно закрывать дверь. Виктория бросилась вперед, пытаясь подставить ногу, но он жестко оттолкнул её рукой в грудь. Она отшатнулась, чуть не упав на гору мусорных пакетов.
— Теперь твой единственный спа-салон — это городская баня! — громко и отчетливо произнес Антон. — Там и помоешься. Билет стоит триста рублей, мелочь в сумочке поищи!
Дверь захлопнулась с тяжелым, лязгающим звуком, отсекая её от света, тепла и денег. Следом щелкнул один замок, потом второй, потом третий — ночная задвижка.
Виктория осталась стоять в полумраке подъезда, в одном тапке, прижимая к груди сумочку. Вокруг валялись черные мешки, похожие на трупы её амбиций. Снизу доносился запах дешевого табака, а сверху кто-то начал спускаться по лестнице, и ей, королеве жизни, пришлось вжаться в стену, чтобы соседи не увидели её позора.
За дверью Антон прислонился лбом к холодному металлу. Его трясло. Руки ходили ходуном. Но впервые за многие годы в этой звенящей, оглушительной тишине квартиры он почувствовал, что может дышать полной грудью. Он сполз по двери на пол, прямо на паркет, вытянул гудящие ноги и закрыл глаза. Скандал закончился. Началась жизнь…