— Стой, куда? Это же миксер!
Ту самую, которую дарили на серебряную свадьбу коллеги. Коробка была еще в заводской пленке — Таня берегла, старым пользовалась, он все никак не ломался.
— Ну и что, что миксер? — Валера даже не обернулся, проталкивая картонный угол между чьими-то зимними ботинками и стопкой свитеров. — Мои сослуживцы скидывались? Мои. Значит, подарок мой. Логично? Логично.
В кухне пахло жареным луком и какой-то затхлостью, хотя окно было приоткрыто. Ноябрьский ветер шевелил тюль, тот цеплялся за батарею. Таня смотрела на спину мужа. Спина была широкая, в старой серой толстовке, которую она ему купила три года назад на распродаже. Теперь эта спина казалась чужой, словно каменная стена, выросшая посреди их тридцатиметровой «двушки».
— Валер, ты серьезно? — голос у нее сел, стал каким-то скрипучим. — Ты уходишь к другой женщине и забираешь миксер? Тебе там взбивать нечем?
Он резко выпрямился, отряхнул ладони, будто испачкался. Повернулся. Лицо у него было красное, потное, глаза бегали по кухне, выискивая, что бы еще прихватить. Не смотрел на нее. Смотрел сквозь.
— Не язви, Тань. Тебе не идет. Я просто справедливость восстанавливаю. Ты вон, в квартире остаешься. Стены — они денег стоят. А я? Я в новую жизнь иду с голой... с чемоданом. Мне хозяйство налаживать надо. Людочка... Людмила, она женщина хозяйственная, ей пригодится.
Людочка. Это имя прозвучало как выстрел из детской хлопушки — громко, глупо и с запахом серы. Таня прислонилась бедром к косяку. Ноги стали ватными, но не от страха, а от какого-то тупого удивления. Тридцать лет. Они прожили тридцать лет. Вырастили Славку, выплатили ипотеку за эту самую квартиру, похоронили родителей. А теперь он стоит и делит миксер.
— Мультиварку не трожь, — сказала она тихо. — В ней рис сейчас.
Валера хмыкнул, подошел к столешнице. Открыл крышку мультиварки, пар повалил вверх, обдав его лицо. Он поморщился.
— Переложишь. Кастрюль у тебя полно. Эмалированных.
— Валера, это подарок мамы моей. На юбилей.
— Мама твоя мне ее дарила, чтобы я язву не заработал на твоих котлетах, — огрызнулся он, выдергивая шнур из розетки. Экранчик погас. — Помню я этот тост: «Валерочка, кушай полезное». Так что юридически — мое.
Он начал вычерпывать рис большой ложкой прямо в тарелку, роняя белые крупинки на стол, на пол. Таня смотрела, как рис шлепается на линолеум, и чувствовала, как внутри нарастает холодная, злая пустота. Не было ни слез, ни истерики. Было ощущение, что она смотрит плохой спектакль в сельском клубе, где актер переигрывает.
— Ты еще шторы сними, — сказала она. — Их же твоя сестра выбирала.
Валера замер с ложкой в руке. Медленно поднял голову, посмотрел на гардины. Плотные, бежевые, дорогие. Таня прикусила язык, но было поздно. В его глазах мелькнул расчетливый огонек.
— А и сниму.
— Ты сдурел? — она шагнула вперед. — Валера, ты на чем спать будешь? На шторах?
— Не твое дело, на чем я спать буду. А шторы — это актив. Продать можно, если что. Или повесить. У Люды окна на юг, солнце жарит.
Он бросил ложку в раковину — звон ударил по ушам — и полез на табуретку. Табуретка скрипнула под его весом. Таня стояла и смотрела, как ее муж, человек, с которым она делила постель и жизнь, с остервенением дергает крючки. Ткань сопротивлялась, карниз опасно прогибался.
— Осторожнее, дюбель вырвешь! — вырвалось у нее привычное, хозяйское.
— Да плевать мне на твой дюбель! — рявкнул он, дергая сильнее. Карниз со скрежетом пополз в сторону, посыпалась штукатурка. Штора рухнула на пол пыльным облаком, накрыв собой Валеру.
Он барахтался в ней секунду, выбираясь, красный, взъерошенный, похожий на злого домового.
— Вот! — торжествующе поднял он кусок ткани. — Видишь? Мое! Подарки все мои! Я их в новую семью понесу! Там меня ценить будут!
Таня прошла в коридор, чтобы не видеть этого позорища. В прихожей царил хаос. Сумки, пакеты из супермаркета, набитые одеждой, коробки из-под обуви. Он собирался основательно. На полу валялся старый фотоальбом. Она наклонилась, подняла. Он был раскрыт на странице с их поездки в Анапу. Девяносто пятый год. Они молодые, глупые, обгоревшие. Валера держит ее на руках.
Она захлопнула альбом. Пыль на пальцах осталась серой полосой.
Звонок в дверь заставил ее вздрогнуть всем телом. Не коротко, а так, что плечи подскочили к ушам. Кто это может быть? Слава? Нет, сын в командировке, вернется только через неделю. Соседка?
Таня подошла к глазку. На площадке стояла женщина. Незнакомая. В пуховике не по размеру, какой-то глупец вязаной шапке с помпоном. Лицо уставшее, губы поджаты.
Таня открыла.
— Вам кого?
Женщина шагнула через порог, не спрашивая разрешения. От нее пахло дешевыми духами и холодной улицей. Она окинула взглядом гору сумок, потом посмотрела на Таню. Взгляд был цепкий, оценивающий.
— Собирается, значит? — спросила она вместо приветствия. Голос был низкий, прокуренный.
— Кто?
— Валерка ваш. Герой-любовник.
Из кухни вышел Валера. В одной руке у него была свернутая штора, в другой — коробка с набором отверток. Увидев гостью, он побледнел так стремительно, что кожа стала похожа на старую бумагу. Штора выскользнула из пальцев.
— Люда? — просипел он. — Ты чего здесь? Я же сказал, сам приеду. Такси вызову и...
Так вот ты какая, Людочка. Таня с интересом рассматривала соперницу. Ожидала увидеть молодую фифу с надутыми губами, а увидела... себя, только лет на пять старше и гораздо более потасканную жизнью.
— Такси он вызовет, — передразнила Люда. — Ты время видел? Восемь вечера. Пробки девять баллов. А у меня грузовое заказано было на семь тридцать. Простой капает, между прочим.
Она прошла вглубь коридора, пнула носком сапога клетчатую сумку.
— Это всё?
— Ну... почти, — пробормотал Валера, суетливо ставя коробку с отвертками на тумбочку. — Там еще на антресолях лыжи мои. И спиннинг.
— Лыжи? — Люда подняла брови. Нарисованные карандашом брови поползли куда-то под шапку. — Куда тебе лыжи, спортсмен? У меня балкон не застеклен, сгниют за зиму. Оставляй.
— Как оставляй? — Валера растерянно переводил взгляд с одной женщины на другую. — Это же «Фишер»! Я их в кредит брал!
— Кредит выплатил?
— Выплатил...
— Ну и молодец. Оставляй бывшей жене, пусть катается. Место в машине не резиновое.
Таня молча наблюдала за этим сюрреализмом. Внутри разрастался какой-то истерический смешок. Эта женщина, эта "разлучница", сейчас командовала парадом, распоряжаясь вещами Валеры так, словно он был не мужчиной, а нашкодившим котом, которого пересаживают в новую переноску.
— А миксер? — вдруг спросила Таня, не удержавшись.
Люда повернулась к ней.
— Какой миксер?
Новый. Он говорит, вам пригодится. Вы женщина хозяйственная.
Люда скривилась.
— Мне его ставить некуда. Кухня пять метров. Валер, ты миксер взял? На кой черт? У меня венчик есть.
— Людочка, ну он хороший, мощный... — заканючил Валера, теряя остатки достоинства. — Тесто месить, на пироги...
— Я на диете, — отрезала Люда. — Выкладывай.
Валера, понурив голову, полез в сумку. Таня смотрела, как он достает коробку и ставит ее обратно на пол. Рядом с мультиваркой, которую он, оказывается, уже успел притащить в коридор.
— Мультиварку тоже, — бросила Люда, заглядывая в комнату. — О, телевизор! Плазма?
— Это наш общий, — быстро сказала Таня. — Куплен три года назад. Документы на меня.
Люда хмыкнула.
— Да больно надо. У меня свой есть, побольше. Валер, а чего ты ковер не свернул?
— Ковер? — переспросила Таня.
— Ну да. Вон тот, в зале. Шерстяной же? Сейчас таких не делают. У меня в спальне пол холодный, первый этаж.
Валера оживился.
— Точно! Ковер! Тань, это же родители мне на тридцатилетие дарили! Помнишь? Теща еще говорила: «В ноги тебе кланяюсь». Вот, значит, мне под ноги.
Таня почувствовала, как кровь приливает к лицу. Ковер. Огромный, тяжелый, пыльный монстр, который она мечтала выкинуть последние десять лет, но Валера не давал — «память». Теперь он забирает этот пылесборник как трофей.
— Забирай, — сказала она. — Прямо сейчас. Только сами тащите. Я помогать не буду.
— А мы и не просим, — фыркнула Люда. — Валер, давай, сворачивай. Я пока в ванной посмотрю, может, химия какая бытовая есть хорошая. Порошок там, кондиционер. Нынче дорого всё.
Люда по-хозяйски направилась в ванную. Валера кинулся в комнату. Таня осталась одна в коридоре, среди коробок. Ей хотелось сесть прямо на пол и закрыть глаза. Сюрреализм происходящего давил на виски. Муж уходил не просто к другой женщине — он уходил в какое-то другое измерение, где порошок и старый ковер были валютой, а человеческие отношения не стоили и ломаного гроша.
Из ванной донесся грохот падающих флаконов.
— Танька! — крикнула Люда оттуда, словно они были старыми подругами. — У тебя тут шампунь мужской, почти полная бутылка. Валеркин?
— Его.
— Беру! И пена для бритья. И это что... скраб? Валера скрабом пользуется? Ну ты даешь, балуешь мужика. Тоже заберу, пятки тереть буду.
Валера пыхтел в комнате, двигая мебель. Таня слышала, как он кряхтит, сворачивая жесткий ворс.
— Тань! — позвал он. — Веревка есть? Связать надо.
Она молча пошла на кухню, открыла ящик с инструментами — единственное место в доме, где был порядок, потому что Валера туда не заглядывал годами. Достала моток бечевки. Вернулась. Бросила моток на пол комнаты.
Валера стоял на четвереньках, красный, потный, обнимая свернутый рулон.
— Помогла бы, а? — буркнул он. — Тяжелый, зараза.
— Люду позови. Она сильная.
В этот момент в дверь снова позвонили. Настойчиво, длинно, не отпуская кнопку.
Таня нахмурилась. Кого еще принесло? Грузчики?
Она открыла. На пороге стоял полицейский. Молодой, скучающий лейтенант. А за его спиной маячила соседка снизу, баба Нюра, в своем неизменном ситцевом халате, несмотря на ноябрь.
— Здрасьте, — лейтенант козырнул. — Жалобы поступают. Шум, грохот, мебель двигаете в неположенное время.
— Какое неположенное? — удивилась Таня. — Восемь вечера. До одиннадцати можно.
— Так-то оно так, — вклинилась баба Нюра, сверкая глазами. — Но у меня люстра качается! И штукатурка сыплется! Они там гири кидают, что ли? Я слышала, как что-то тяжелое упало! Ба-бах! У меня кот под диван забился!
— Это карниз был, — механически ответила Таня.
— Карниз? — лейтенант прошел в прихожую, оглядывая бардак. — Переезжаете?
— Муж переезжает. Развод и раздел имущества.
— Ага, — лейтенант понимающе кивнул. — Дело житейское. Гражданин, выйдите сюда!
Валера выглянул из комнаты. Вид у него был жалкий: волосы всклокочены, на щеке пыльная полоса, в руках конец бечевки. Увидев форму, он дернулся.
— Я ничего не нарушал! Свое забираю!
Из ванной вышла Люда. В руках у нее был пакет, набитый пузырьками и тюбиками. Увидев полицейского, она мгновенно спрятала пакет за спину, но звон стекла выдал ее с головой.
— Опа, — сказал лейтенант. — А это кто? Тоже жилец?
— Я... я помогаю, — быстро сказала Люда. Глаза ее забегали.
— Документики предъявим, — лейтенант сменил тон на более официальный. — Все трое.
— У меня паспорт в куртке, — Валера кинулся к вешалке, начал шарить по карманам своей ветровки. — Сейчас, сейчас...
Люда застыла. Она медленно поставила пакет на пол.
— А у меня паспорта нет с собой, — тихо сказала она.
— Как так? — удивился лейтенант. — Взрослая женщина, ходите по чужим квартирам без документов?
— Я в машине оставила. Внизу. Я сейчас сбегаю...
Она сделала шаг к двери, но баба Нюра, неожиданно проворно для своих лет, загородила выход.
— Ишь, какая резвая! Сбегает она! А ну стой! Я тебя знаю! — вдруг взвизгнула соседка, тыча в Люду сухим пальцем. — Я тебя по телевизору видела! В «Криминальной хронике»! Ты у Семёновны из третьего подъезда полгода назад так же «помогала» сыну переезжать! А потом у нее пенсия пропала и золото!
В коридоре повисла звенящая тишина. Слышно было только, как гудит холодильник на кухне и как тяжело дышит Валера.
Таня перевела взгляд на мужа. Он стоял с открытым ртом, держа в руках паспорт. Потом посмотрел на Люду.
— Люд? Это правда?
Люда изменилась в лице. Усталость и хозяйственность слетели, как шелуха. Глаза сузились, стали злыми, колючими.
— Ты старую каргу слушаешь? — прошипела она. — Маразматичку эту? Валера, не тупи! Грузи ковер, и поехали!
— Стоять! — гаркнул лейтенант, положив руку на кобуру. — Никто никуда не едет. Вызываем наряд. Будем личность устанавливать. Гражданочка, руки покажите!
Люда рванулась. Резко, как пружина. Она толкнула бабу Нюру — та ойкнула и отлетела к стене — и выскочила на лестничную площадку.
— Лови! — заорал лейтенант и бросился следом.
Топот ног по лестнице, крики, звук ударившейся о перила двери подъезда. Потом тишина.
Валера, Таня и баба Нюра остались в коридоре. Соседка потирала ушибленное плечо и причитала. Валера медленно сполз по стене на пол, прямо на коробку с обувью. Картон хрустнул под его весом.
— Не может быть, — прошептал он, глядя в одну точку. — Она же... она же технологом на хлебозаводе... У нее трудовая книжка... Она говорила...
Таня смотрела на него сверху вниз. На этот развалившийся мешок с амбициями, который пять минут назад готов был выдрать из стены гвозди ради призрачного счастья с «хозяйственной женщиной».
— Технолог, говоришь? — переспросила она ледяным тоном. — На хлебозаводе? А скраб ей зачем? Булки мазать?
Она подошла к пакету, который оставила Люда. Заглянула внутрь. Там, среди ее шампуней и кремов, лежала маленькая бархатная коробочка. Таня узнала ее сразу. Это была шкатулка из спальни. В ней лежали бабушкины серьги с рубинами. Те самые, которые она хотела подарить невестке на рождение внука.
Таня достала коробочку. Открыла. Пусто.
— Где серьги, Валера? — спросила она очень тихо.
— Какие серьги? — он поднял мутный взгляд.
— Бабушкины. Они здесь лежали. Я шкатулку не трогала. А Люда твоя только в ванную ходила. Но шкатулка здесь, в пакете. Значит, она успела в спальню заскочить, пока ты ковер крутил. Где серьги?
Валера начал шарить вокруг себя, потом вдруг судорожно полез в карман своих джинсов. Вытащил что-то, сжатое в кулаке. Разжал пальцы.
На потной ладони лежали два темных рубина в золотой оправе.
— Она мне дала... — пробормотал он. — Сказала: «Подержи, пока я руки помою, нашла на полу, наверное, закатились». Я и положил... Машинально... Тань, я не знал! Я думал, это просто бижутерия...
Таня смотрела на камни. Смотрела на мужа. И вдруг поняла, что дно пробито. Ниже падать некуда.
Она протянула руку.
— Отдай.
Он послушно высыпал серьги ей в ладонь. Пальцы у него дрожали.
— Тань, это какая-то ошибка... Она вернется, объяснит...
— Она не вернется, Валера, — сказала Таня, сжимая кулак так, что золото врезалось в кожу. — И ты сейчас уйдешь.
— Куда? — он растерянно огляделся. — Ночь же... И вещи...
— Вещи заберешь. Все до одной. Миксер, мультиварку, ковер, лыжи. Заберешь свои трусы, свои отвертки, свою недоеденную совесть. И уйдешь.
— Но мне некуда! Квартиру я снимать не собирался, мы к ней хотели...
— В полицию иди. Заявление писать. Как потерпевший. Или как соучастник. Мне все равно.
Она подошла к двери, распахнула ее настежь. Холодный воздух из подъезда ворвался в душную, пропахшую скандалом квартиру.
— Вон.
Валера поднялся. Ноги его не слушались. Он схватил куртку, накинул, не попадая в рукава. Подхватил клетчатую сумку. Посмотрел на ковер. Махнул рукой.
— Тань... ну давай поговорим завтра? Ну бес попутал...
— Вон! — рявкнула она так, что баба Нюра перекрестилась.
Валера выскочил на площадку. Таня захлопнула дверь, с лязгом повернула замок. Один оборот. Второй. Щеколда.
Она прислонилась лбом к холодному металлу двери. Сердце колотилось где-то в горле. Тишина в квартире была оглушающей. Только сейчас она заметила, что так и сжимает в руке серьги.
Она разжала ладонь. И тут ее взгляд упал на тумбочку в прихожей. Там, где раньше лежал телефон Валеры, было пусто. Он забрал его.
Но рядом лежала какая-то бумага. Сложенный вчетверо листок. Таня не помнила, чтобы он там был. Это выпало из кармана Люды, когда та ставила пакет? Или Валера выронил?
Она взяла листок. Развернула. Это была ксерокопия. Старая, потертая на сгибах.
На листке была фотография Валеры. И текст.
*«Расписка. Я, Сидорова Людмила Петровна, обязуюсь...»*
Таня пробежала глазами по строчкам. Буквы прыгали. *«...в счет погашения карточного долга моего брата... передать информацию о счетах... доступ к квартире... гражданина Валерия К....»*
Дата стояла двухмесячной давности.
Таня перечитала еще раз. Карточный долг. Доступ к квартире.
Она медленно сползла по двери на пол. Это была не любовь. И даже не банальная интрижка. Это была наводка. Валера был не героем-любовником, а жирным карасем, которого прикармливали, чтобы выпотрошить. И судя по дате...
Она вскочила. Метнулась в комнату, к секретеру, где лежали документы на квартиру и их сбережения — «гробовые», как шутил Валера. Пятьсот тысяч наличными, на черный день.
Ящик был заперт. Ключ всегда лежал в вазе с ракушками.
Таня сунула руку в вазу. Пальцы нащупали гладкие бока рапанов, пыль, мелкие монетки.
Ключа не было.
Татьяна не побежала искать отвертку. Она схватила с полки тяжелую бронзовую статуэтку коня — подарок свекрови, который Валера почему-то решил не забирать в новую жизнь, — и с размаху ударила по лакированной дверце секретера.
Лакированное дерево хрустнуло, как сустав. Замок, старый, советский, держался на честном слове и привычке, но сейчас сдался сразу. Дверца отскочила, повиснув на одной петле.
Татьяна сунула руку в темное нутро ящика. Пальцы наткнулись на шершавую обложку папки с документами на квартиру. Она выдохнула. Квартира на месте. Слава богу, не успели переоформить, хоть Валера и заикался месяц назад про «оптимизацию налогов».
Но рядом, там, где лежал плотный белый конверт с накоплениями, было пусто.
Она выгребла всё содержимое ящика на пол. Старые квитанции, гарантийные талоны на холодильник, свидетельство о браке, пожелтевшее по краям. Конверта не было.
Пятьсот тысяч. Пять лет без отпуска. Валерина грыжа, которую собирались оперировать платно. Славкина магистратура. Всё исчезло.
В дверь снова забарабанили. Не звонили — звонок, видимо, заело или перегорел, — а именно лупили кулаком.
— Танька! Открой! Холодно же! — голос Валеры был жалким, срывающимся на визг. — Ну поговорить надо! Тань!
Татьяна медленно поднялась с колен. В голове стоял странный звон, будто она контужена. Она подошла к двери, щелкнула замком.
Валера ввалился в прихожую, трясясь мелкой дрожью. Куртка нараспашку, нос красный. Он сразу же потянулся закрыть за собой дверь, но Татьяна придержала створку ногой.
— Где деньги, Валера? — спросила она. Голос был ровным, безжизненным.
Он замер, не донеся руку до ручки. Глаза забегали по коридору, наткнулись на развороченный секретер, на валяющиеся бумаги.
— Какие деньги? Ты о чем?
— Гробовые. Пятьсот тысяч. Ящик пустой. Ключа в вазе нет. Где деньги?
Валера сглотнул. Кадык дернулся вверх-вниз, как поплавок. Он попытался изобразить праведный гнев, набрал воздуха в грудь, но сдулся под её взглядом.
— Я... я вложил их, — буркнул он, отводя глаза в сторону кухни, где остывала брошенная мультиварка.
— Куда вложил?
— В дело. Люда... у Людмилы бизнес-проект. Пекарня своя. Она сказала, нужны оборотные средства на старте. Под проценты, Тань! Двадцать процентов в месяц! Ты подумай, мы бы через полгода...
— Мы? — перебила Татьяна. — Ты сказал «мы»? Ты же полчаса назад орал, что уходишь в новую семью.
— Ну так... — он замялся, теребя молнию на куртке. — Это же ради будущего. Я хотел как лучше. Чтобы мы... то есть я... чтобы всем хватило. Она сказала, деньги должны работать.
— Когда? — Татьяна шагнула к нему. — Когда ты их отдал?
— В четверг. На прошлой неделе.
Татьяна закрыла глаза. В четверг. В тот день он пришел домой подозрительно веселый, принес торт, пил чай на кухне, шутил. А деньги уже были у «технолога с хлебозавода». Он жрал торт, зная, что их подушка безопасности уже перекочевала в карман аферистки.
— Ты глупец, Валера, — сказала она. Не со злостью, а с какой-то брезгливой усталостью. — Ты клинический глупец.
— Сама ты... — начал было он, но осекся.
Снизу, по лестнице, послышались тяжелые шаги. Поднялся лейтенант. Один. Фуражка сбита набок, лицо красное, дыхание тяжелое.
— Ушла, — выдохнул он, опираясь рукой о косяк. — В машину прыгнула, «десятка» тонированная, без номеров, за углом ждала. Шустрая, зараза.
Он посмотрел на Валеру, который вжался в вешалку с одеждой, стараясь слиться с пальто.
— Ну что, гражданин потерпевший? Или подозреваемый? Разберемся. Заявление писать будете?
— Какое заявление? — просипел Валера.
— О краже. Соседка ваша, Нюра, показания дает внизу, что эта дамочка у неё тоже крутилась полгода назад. Серийная она. Гастролерша. Охмуряет мужиков вроде вас, — лейтенант смерил Валеру уничижительным взглядом, — чистит квартиры и исчезает. Обычно ключи сама делает, слепки. А тут, я смотрю, вы ей сами дверь открыли.
Валера сполз по стене. Ноги его не держали.
— Она сказала... любовь... — пробормотал он. — Она говорила, что я единственный... Что жена меня не ценит...
— Классика, — кивнул лейтенант. — Психология. Ладно. Собирайтесь, проедем в отделение. Опишем похищенное. Серьги, говорите? Что еще пропало?
— Деньги, — сказала Татьяна. — Пятьсот тысяч рублей.
Лейтенант присвистнул.
— Серьезно. Это уже крупный размер. А где хранились?
— В секретере. Муж их добровольно отдал. Неделю назад.
Лейтенант перевел взгляд на Валеру. В его глазах читалась смесь жалости и презрения.
— Добровольно, значит? Ну, тогда это не кража. Это мошенничество на доверии. Доказать сложнее будет. Расписка есть?
— Нету... — Валера закрыл лицо руками. — Она сказала, джентльмены верят на слово...
Татьяна усмехнулась. Смех вышел сухим, похожим на кашель.
— Джентльмен. С лыжами.
— Так, — лейтенант поправил портупею. — Давайте так. Вы, гражданин, сейчас едете со мной. Фоторобот составлять, показания давать. Может, пальчики ее где остались? В ванной она была?
— Была, — кивнула Татьяна.
— Отлично. Ничего там не трогайте. Поехали.
Валера поднялся, пошатываясь. Он выглядел как человек, которого переехал каток. Вся его спесь, всё его «мужицкое право» на миксеры и шторы испарилось. Осталась только пустая оболочка в дешевой куртке.
— Тань... — он посмотрел на жену глазами побитой собаки. — Я потом... я вернусь? Мне же спать негде. Квартиру я не снял, к Люде собирался... Денег нет...
Он сделал шаг к ней, протягивая руку, словно ища поддержки.
Татьяна посмотрела на эту руку. На пальцах была грязь от ковра, который он так старательно сворачивал.
— Нет, — сказала она.
— Что «нет»? — не понял он.
— Ты не вернешься. Сюда — не вернешься.
— Тань, ты чего? Ну ошибся я! Ну с кем не бывает? Меня же кинули! Я жертва! Ты должна поддержать! Мы же семья! Тридцать лет!
— Семья кончилась, Валера, — Татьяна говорила тихо, но каждое слово падало, как камень. — Семья кончилась ровно в тот момент, когда ты решил забрать у меня миксер. Не деньги, черт с ними, наживем. А вот это мелочное желание ободрать меня до нитки, чтобы выслужиться перед чужой бабой... Это я простить не могу.
— Да сдался мне этот миксер! — заорал он вдруг, срываясь на истерику. — Подавись ты им! И мультиваркой подавись! Мне просто обидно было! Я пахал всю жизнь, а всё на тебя записано! Я хотел почувствовать, что я тоже хозяин!
— Почувствовал? — спросила Татьяна. — Хозяин без штанов.
Она наклонилась, подхватила с пола клетчатую сумку, которую он так и не успел вынести. Швырнула её ему в грудь. Валера рефлекторно поймал.
— Забирай. Тут твои свитера. И трусы. И лыжи свои с антресолей забери, пока мент ждет. А то потом я их на помойку вынесу.
— Гражданочка, полегче, — вмешался лейтенант, но без энтузиазма. Видно было, что ему самому хочется дать этому «Ромео» пинка. — Давайте без рукоприкладства.
— А я не прикладываю, — Татьяна отвернулась и пошла на кухню. — Я мусор выношу.
Она слышала, как они топтались в прихожей. Как Валера, шмыгая носом, пытался что-то сказать, но лейтенант его поторопил. Как хлопнула входная дверь.
Наступила тишина.
Татьяна стояла посреди кухни. На полу валялся рассыпанный рис. Белые зерна хрустели под тапками. На окне сиротливо висел обрывок карниза.
Она подошла к столу, села на табуретку. Ноги дрожали.
Пятьсот тысяч. Пустота. Разбитый секретер.
Но странное дело — страха не было. Была какая-то звенящая легкость. Будто из квартиры вынесли не деньги, а огромный, пыльный, душный мешок, который она тащила на себе годами. Мешок с Валериным нытьем, с его вечными претензиями, с необходимостью подстраиваться, экономить на себе ради его «хотелок», терпеть его маму, его гаражных друзей, его запах перегара по пятницам.
Она посмотрела на мультиварку. Рис остыл и слипся.
— Ну и черт с ним, — сказала Татьяна вслух.
Она встала, взяла веник и начала мести. Ритмично, спокойно. Шурх-шурх. Рис собирался в кучку.
В дверь снова позвонили.
Татьяна сжала черенок веника так, что побелели костяшки. Если это он вернулся... Если он сейчас начнет ныть под дверью...
Она подошла к глазку.
Там стояла баба Нюра. В руках у неё была банка с солеными огурцами.
Татьяна открыла.
— Ушли? — шепотом спросила соседка.
— Ушли, баб Нюр. В полицию.
— Туда ему и дорога, кобелю старому, — удовлетворенно кивнула старушка. — Я тебе вот... огурчиков принесла. Свои, хрустящие. И валерьянки. Тебе сейчас надо.
Она сунула банку Татьяне в руки.
— Ты, девка, не реви. Слышишь? Не реви. Деньги — дело наживное. А что мужик этот ушел — так это он место освободил. Для спокойной жизни.
Татьяна посмотрела на банку. В мутном рассоле плавали укропные зонтики.
— Я не реву, баб Нюр.
— Вот и молодец. А замок я тебе завтра попрошу внука починить. Он у меня рукастый. Не то что твой... артист погорелого театра.
Соседка ушла, шаркая тапками. Татьяна закрыла дверь на щеколду. Подергала ручку. Крепко.
Она вернулась на кухню. Открыла банку с огурцами. Запахло чесноком, укропом и чем-то очень домашним, настоящим. Достала один огурец, откусила. Хрустнуло громко, на всю квартиру.
Вкусно.
Она вспомнила, как Валера всегда кривился от солений: «Опять уксусом воняет, давай лучше колбасы купим».
Татьяна доела огурец. Вытерла пальцы о фартук.
Подошла к окну. Там, внизу, у подъезда, мигала синяя люстра полицейской машины. Валера садился на заднее сиденье. Ссутулившийся, маленький.
Машина тронулась, увозя её прошлое, её проблемы и её ошибки.
Татьяна задернула тюль. Поправила складку. Завтра надо будет вызвать мастера, повесить новый карниз. И шторы купить новые. Не бежевые. Зеленые. Она всегда хотела зеленые, но Валера говорил, что это «цвет тоски».
А это был цвет жизни.
Она взяла телефон. Набрала номер сына.
— Славка? Привет. Ты спишь? Нет? Слушай, сынок... Папа от нас съехал. Да. Насовсем. Нет, всё нормально. Просто... у нас теперь будет много места. И я наконец-то куплю кошку. Помнишь, ты в детстве просил?
Она слушала удивленный голос сына и впервые за вечер улыбнулась. Не криво, не саркастично, а просто.
В коридоре тикали часы с кукушкой, которые Валера так и не успел снять. Кукушка высунулась из домика и прокуковала один раз. Половина десятого.
Время начинать жить.
Конец.***