— И куда ты столько майонеза бухаешь? Стыдно людям показать, одно хрючево, — Галина Петровна нависла над столом, как грозовая туча над дачным участком. Халат у нее был махровый, тяжелый, пахнущий старым шкафом и валерьянкой.
Ольга даже не сбилась с ритма. Нож стучал по доске: тук-тук-тук. Картошка, морковка, яйца. Оливье для бедных. Вместо говядины — докторская по акции, вместо соленых огурцов из банки — маринованные корнишоны, которые Витька урвал в "Пятерочке" с истекающим сроком.
— Нормально, — буркнула Ольга, смахивая кубики в эмалированный таз. — Съедят. Под водку всё съедят.
— "Съедят"... — передразнила свекровь. Она дернула плечом, поправляя крашеные хной волосы. — К нам не алкаши придут, а родственники. Нина с мужем. Сын у них в банке работает, между прочим. А ты мне тут... кашу разводишь. Икры почему нет?
Ольга замерла. Нож завис над очередной картофелиной. За окном сиреневело раннее зимнее небо — грязное, как мокрая тряпка. Слякоть на улице такая, что она пока дошла с работы, сапоги промокли насквозь. Носки теперь сушились на батарее в комнате, и от этого было как-то особенно унизительно. Пятьдесят два года, а у нее одни приличные сапоги, и те текут.
— Галина Петровна, мы это обсуждали. — Ольга говорила тихо, стараясь не разжимать зубы, чтобы не сорваться на визг. — Икры не будет. Денег нет. Вите зарплату задержали, мне премию срезали. Квартплату закрыли — и слава богу.
— Ой, не прибедняйся! — Свекровь фыркнула и полезла в холодильник, гремя кастрюлями так, будто искала там слитки золота. — Зарплату задержали... Работать надо лучше. У нормальных мужиков в доме всегда копейка есть. А у тебя Витька ходит как неприкаянный, потому что жена — пила.
Ольга промолчала. "Пила". Конечно. То, что Витька третий месяц "ищет себя", лежа на диване перед телевизором, это потому что она пила. То, что он "вложился" в какую-то мутную схему с криптовалютой (чтоб его!) и просадил их заначку на отпуск — это тоже она виновата. Не вдохновила.
В кухню, шаркая тапками, вплыл сам виновник торжества.
— Чё шумим? — лениво спросил он, отщипывая кусок колбасы прямо с доски.
Ольга шлепнула его по руке. Не больно, но резко.
— Не таскай. И так впритык.
— Мать, — Витя повернулся к Галине Петровне, игнорируя жену, — там по телеку сказали, снегопад будет. Может, не поедут твои эти... Нина с банкиром?
— Типун тебе на язык! — взвилась свекровь. — Юбилей у меня или похороны? Семьдесят лет! Люди уважить хотят, подарки везут. А вы... — она обвела кухню презрительным взглядом. Обои в углу отклеились еще весной, под потолком желтое пятно от соседей сверху. — Стол пустой. Стыдоба. Я говорила — надо было сервиз доставать, немецкий. А ты, Оля? Где холодец? Где рыба красная? Я просила нарезку сделать богатую.
— Рыба нынче полторы тысячи килограмм, — глухо сказала Ольга, вытирая руки о передник. Кольцо на безымянном пальце свободно крутнулось. Оно всегда становилось велико, когда она нервничала и худела. Старинное, тяжелое, с темным рубином, похожим на каплю густой крови. Бабушкино. Блокадное. Бабушка говорила, что не съела его только потому, что пальцы распухли от голода — снять не могла. А потом уже и война кончилась.
Галина Петровна проследила за ее движением. Взгляд у нее стал цепким, колючим.
— Вот, — ткнула она сухим пальцем в сторону Ольгиной руки. — Носишь. Как барыня. А в доме шаром покати.
— Это память, — отрезала Ольга.
— Память в сердце должна быть, а не на пальцах, когда жрать нечего! — Свекровь вдруг перешла на фальцет. — Ты посмотри на стол! Грибочки маринованные — банка одна, сиротская. Колбаса — на просвет видно. Витька, ну хоть ты ей скажи! Тетка родная едет, позориться перед ней? Она мне потом год будет вспоминать, что у Гали на юбилее хлеб черствый был!
Витя почесал живот, переминаясь с ноги на ногу. Ему хотелось обратно на диван, в безопасный мир сериалов про ментов, где все просто.
— Оль, ну правда... Может, сбегаешь? Кредитку там... ну, сними пару тысяч. Перехватим потом.
— Кредитка пустая, Вить, — Ольга посмотрела на мужа прямо. В упор. — Там минус тридцать тысяч. Твои "инвестиции". Забыл?
Витя покраснел пятнами, отвел глаза в сторону окна.
— Ну чего ты начинаешь при матери...
— А того! — Ольга швырнула нож в раковину. Звон вышел оглушительный. — Нет денег. Точка. Будем есть картошку и оливье. Кому не нравится — пусть свою икру везут.
Галина Петровна побагровела. Она схватилась за сердце — театрально, картинно, как в плохом спектакле, но Ольга знала: сейчас начнется настоящий концерт.
— Ты... ты меня в гроб загонишь, — просипела свекровь, оседая на табуретку. — Я тебя, голодранку, в квартиру пустила. Прописала. Сына тебе воспитала... А ты мне юбилей испортить решила? Специально? Чтоб Нина увидела, как я живу? Чтоб они смеялись надо мной?
— Никто не будет смеяться, мама, — вяло попытался встрять Витя.
— Заткнись! — рявкнула на него мать, мгновенно забыв про больное сердце. Она снова повернулась к Ольге. Глаза ее лихорадочно блестели. — У тебя на пальце — тысяч сорок, не меньше. Ломбард на углу круглосуточный.
В кухне повисла тишина. Только холодильник дребезжал, как старый трактор, да капала вода из крана — прокладку Витя обещал поменять полгода назад.
Ольга машинально накрыла кольцо ладонью правой руки. Холод металла жег кожу.
— Нет, — сказала она.
— Что "нет"? — Галина Петровна встала. Теперь она казалась огромной в этой тесной шестиметровой кухне.
— Я сказала "нет". Это кольцо моей бабушки. Я его не продала, когда Витю сократили в девяносто восьмом. Не продала, когда Даньке на институт надо было — мы кредит взяли и выплатили. И ради вашей показухи перед тетей Ниной я его продавать не буду.
— Показухи?! — Свекровь задохнулась. — Семья собирается! Семья! Это честь семьи! А ты вцепилась в свою побрякушку! Эгоистка! Вся в свою породу пошла, куркули недобитые!
— Мам, ну перестань, — заныл Витя, но к жене не подошел. Стоял у дверного косяка, ковырял носком тапка отклеившийся линолеум.
— А ты не мамкай! — Галина Петровна шагнула к Ольге. От нее пахло потом и той самой хлоркой, которой она с утра надраивала полы, готовясь к приему гостей. — Ты, Витя, тряпка. А она тобой крутит. Но я хозяйка в этом доме! Я! И я требую, чтобы стол был накрыт как положено!
Она схватила со стола тарелку с сиротливо нарезанным сыром "Российский" и швырнула ее в раковину. Тарелка не разбилась, но сыр разлетелся по грязной посуде.
— Продай фамильное кольцо и верни за стол праздничный! — закричала свекровь, брызгая слюной. — Сейчас же иди! Чтоб через полчаса здесь была рыба, икра и балык! И коньяк нормальный, а не эта сивуха, что твой муж притащил!
Ольга стояла, прислонившись поясницей к холодной столешнице. Внутри у нее что-то щелкнуло. Не оборвалось, не упало, а именно щелкнуло — как выключатель, который перегорел от скачка напряжения.
Она посмотрела на мужа.
— Витя? — спросила она тихо. — Ты тоже так считаешь?
Витя втянул голову в плечи. Он не смотрел на нее. Он смотрел на банку с огурцами.
— Оль, ну... Мать нервничает. Юбилей все-таки. Может, заложим? На неделю? С зарплаты выкупим. Ну чего ты уперлась? Реально ж жрать нечего на столе, стыдно перед Нинкой. У них там, говорят, дача в три этажа...
Ольга медленно выдохнула. Воздух в кухне был спертым, тяжелым. Казалось, кислород закончился, остался только углекислый газ и яд.
— С зарплаты выкупим? — переспросила она. — С какой зарплаты, Вить? С той, которой нет? Или с той, которую ты проиграл?
— Не проиграл, а... — начал было он.
— Молчи, — она подняла руку.
Ольга стянула кольцо. Оно шло туго через сустав, царапая кожу, будто сопротивлялось. На пальце остался бледный след, полоска незагорелой кожи, которая не видела солнца тридцать лет.
Галина Петровна замерла, жадно глядя на золото. Она даже дышать перестала, рот приоткрылся.
Ольга положила кольцо на стол, прямо в липкое пятно от майонеза. Рубин тускло сверкнул в свете дешевой лампочки.
— Забирайте, — сказала она. Голос был чужим, ровным, безжизненным.
Свекровь тут же цапнула кольцо, словно боялась, что оно исчезнет. Протерла его о халат, поднесла к глазам.
— Давно бы так, — проворчала она, но в голосе уже слышалось торжество. — Витька, беги в ломбард. Паспорт возьми. И список... Я сейчас напишу список. Бегом, пока гости не пришли!
Витя оживился, отлип от косяка.
— Да, мам, щас. Оль, ты не дуйся. Мы ж выкупим. Честное слово.
Он потянулся к кольцу, которое мать уже протягивала ему.
— Стойте, — сказала Ольга.
Она развязала передник. Медленно, узел за узлом. Сняла его, аккуратно свернула и положила на табуретку.
— Ты куда это? — насторожилась свекровь. — А салаты кто дорезать будет? Я одна не управлюсь, мне еще прическу поправить надо!
Ольга вышла в коридор. Там было темно, перегорела лампочка, и никто ее, конечно, не поменял. Она на ощупь нашла свое пальто. Надела, не попадая сразу в рукава — руки все-таки дрожали, но не от страха, а от какой-то злой, ледяной решимости.
— Оля! — крикнул Витя из кухни. — Ты че удумала? Гости через час!
Ольга натянула мокрые сапоги. Холод сразу обжег ступни. Она взяла сумку. Ключи. Подумала секунду и положила ключи на тумбочку под зеркалом.
В дверях кухни появилась Галина Петровна. Она сжимала кольцо в кулаке.
— Истерику решила закатить? Демонстрацию? Ну и вали! Проветрись! Только чтоб к приходу гостей как штык была, с улыбкой! И не смей никому говорить, что мы кольцо продали, скажешь — в починку отдала! Поняла?
Ольга открыла входную дверь. Из подъезда пахнуло жареной капустой и табачным дымом.
— Я не вернусь, — сказала она. Не громко. Просто констатировала факт, как диктор объявляет погоду.
— Что?! — визгнула свекровь.
И тут в дверь позвонили. Резко, требовательно. Три коротких звонка.
Ольга, уже стоявшая на пороге, отшатнулась. Она думала, это гости — тетя Нина с банкиром, которые приперлись раньше времени. Но на пороге стояли не гости.
Там стоял парень в короткой кожаной куртке, с бегающими глазами, и двое крепких мужчин за его спиной. Лица у них были скучные, рабочие. Как у грузчиков, которые пришли выносить старый диван. Или чью-то жизнь.
— Квартира сорок восемь? — спросил парень, глядя в бумажку. — Витюк Виктор Сергеевич здесь проживает?
Витя, услышав свое имя, выглянул в коридор. Увидел парня и побелел так, что стал похож на свой любимый майонез.
— Вы кто? — спросила Ольга, чувствуя, как холод из подъезда ползет по спине под пальто.
— Служба взыскания, — равнодушно ответил парень, жуя жвачку. — Досудебное урегулирование. У гражданина Витюка просрочка по микрозаймам критическая. Три месяца не платит, на звонки не отвечает. Мы приехали имущество описывать. Ну, или договариваться.
Он шагнул через порог, тесня Ольгу обратно в квартиру.
— Какое имущество? — ахнула Галина Петровна, выронив кольцо. Оно покатилось по линолеуму, звякнуло и остановилось у грязного ботинка коллектора.
Парень посмотрел вниз. Усмехнулся. Наклонился и поднял кольцо двумя пальцами.
— О, золотишко. Неплохо для начала. — Он подкинул кольцо на ладони. — Виктор Сергеевич, это в счет процентов пойдет? Или у вас наличные есть? Сумма долга — двести сорок тысяч, с пенями.
Витя сполз по стене на пол, закрывая голову руками.
— Мама... — проскулил он. — Я не хотел... Я отыграться хотел...
Ольга смотрела на мужа, скорчившегося на полу, на свекровь, которая хватала ртом воздух, как рыба на льду, и на чужого парня, который вертел в грязных пальцах единственное, что связывало ее с бабушкой, с ее родом, с ее гордостью.
Кольцо уже не было её. И квартира эта больше не была её домом.
— Это не его кольцо, — сказала Ольга. Голос звучал твердо, хотя внутри всё тряслось.
Коллектор лениво перевел взгляд на нее.
— А чье? Вы жена? Значит, имущество общее. Если сейчас двести кусков не нарисуете, мы технику выносить начнем. И цацку эту заберем. А у вас тут, я смотрю, праздник намечается? — он кивнул на запах оливье. — Гости будут? Вот и отлично. При свидетелях веселее.
Он шагнул глубже в коридор, по-хозяйски отодвигая Ольгу плечом.
— Эй, парни, заходите! — крикнул он тем, кто стоял на лестнице. — Тут у нас тепло, светло и мухи не кусают.
Ольга посмотрела на открытую дверь. Путь был свободен. За спиной коллекторов была лестница. Улица. Свобода. Но кольцо было у него в руке.
И тогда она поняла, что сейчас произойдет. Она увидела глаза свекрови — в них был не страх за сына, а животный ужас за "немецкий сервиз" и мнение тети Нины.
— Ольга! — взвизгнула Галина Петровна, вдруг обретя голос. — Сделай что-нибудь! Отдай им что угодно! Только пусть уйдут до прихода Нины!
Ольга медленно расстегнула пальто. Сумка с плеча сползла на пол.
— Что угодно? — переспросила она, глядя прямо в глаза свекрови.
— Да!!
— Хорошо.
Ольга повернулась к коллектору.
— Кольцо верните. Оно стоит больше, чем весь его долг. Но вы его не получите просто так.
— Это почему же? — ухмыльнулся парень.
— Потому что я знаю, где у него спрятаны деньги. Те самые, которые он "проиграл".
Витя на полу дернулся, как от удара током. Он поднял лицо — мокрое от слез и пота, перекошенное страхом.
— Оля, нет... Молчи! Оля, не надо!
— Оля, ты что несешь?! Какая заначка?! У меня ни копейки! — Витя дернулся к жене, но один из амбалов лениво, будто муху отгонял, пихнул его ладонью в грудь. Витя отлетел обратно к стене, ударившись затылком о полку с шапками. Посыпались старые кроличьи ушанки, пропахшие нафталином.
— Продолжайте, — сказал коллектор, не сводя глаз с Ольги. Кольцо он все еще подкидывал на ладони. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Рубиновая капля мелькала в полумраке прихожей.
Ольга смотрела на мужа. В его глазах был не просто страх. Там была паника пойманной крысы.
— В туалете, — сказала она. — За вентиляционной решеткой. Там коробка из-под чая.
— сук..! — взвизгнул Витя. — Не слушайте её! Она больная! Климакс у неё! Бредит!
Коллектор кивнул своим парням. Один остался в дверях, блокируя выход, второй шагнул в коридор, грузно ступая грязными ботинками по чистому ковролину.
— Ну, веди, хозяин. Показывай свой тайник.
— Нет там ничего! — Витя вцепился в дверной косяк. — Мама, скажи им! Это произвол! Я полицию вызову!
Галина Петровна стояла, прижав руки к необъятной груди. Она переводила взгляд с невестки на сына. В голове у неё не укладывалось. Заначка? Какая заначка? Они же прошлую неделю доедали макароны без масла, потому что Витеньке "не перевели аванс".
— Витя? — спросила она сипло.
Амбал не стал церемониться.Витя упирался пятками, собирая линолеум гармошкой.
— Не имеете права! — орал он. — Оля, я тебя убью!
Через минуту из туалета донесся скрежет — отдирали прикипевшую на краске решетку. Потом звон жести о кафель. Тишина. И довольный гулкий голос:
— Есть контакт. Нормальная такая "коробка из-под чая".
Ольга стояла неподвижно. Ей не нужно было туда смотреть. Она нашла эту заначку случайно, три дня назад, когда полезла травить тараканов. Открыла, пересчитала, положила обратно. Там были доллары. Много. Пока она заклеивала сапоги суперклеем, пока Галина Петровна высчитывала копейки на акции в "Магните", Витя копил. На что? На новую жизнь? На машину? На другую бабу? Теперь это не имело значения.
Амбал вернулся в прихожую. В руках у него была пухлая пачка купюр, перетянутая аптечной резинкой.
— Считай, — бросил он главному.
Парень в кожанке присвистнул. Быстро перебрал пальцами зелёные бумажки.
— Не густо, но и не пусто. Тут тысячи три баксов. По курсу... ну, двести с хвостиком. — Он усмехнулся, глядя на сползающего по стене Витю. — А говорил, денег нет. Нехорошо обманывать кредиторов, Виктор Сергеевич. И маму расстраивать нехорошо.
Галина Петровна смотрела на деньги так, будто увидела привидение. Она подошла к сыну, тяжело переставляя отекшие ноги.
— Витя... — прошептала она. — Это что? Это откуда? Мы же... Я же у Нины занимала тебе на зимнюю резину...
Витя закрыл лицо руками.
— Это на бизнес! — завыл он в ладони. — Я раскрутиться хотел! Чтоб с колен встать! А эта... эта змея всё сдала!
— Долг закрыт? — спросила Ольга.
Коллектор хмыкнул, запихивая деньги в карман куртки.
— Ну, почти. Проценты за выезд, туда-сюда... Но мы люди не жадные. Будем считать, разошлись.
— Кольцо, — Ольга протянула руку. Ладонь была раскрыта, пальцы прямые. Никакой дрожи.
Парень посмотрел на неё с интересом. В первый раз за всё время он увидел в ней человека, а не мебель.
— Дерзкая ты, — он ухмыльнулся, но кольцо вложил ей в ладонь. Металл был тёплым от его рук. Ольге захотелось вытереть его спиртом, но она просто сжала кулак. — Мужика бы тебе нормального. А этот... — он кивнул на скулящего Витю, — этот тебя еще продаст. И не раз.
— Бывайте, — бросил он своим. — Валим. Тут щас семейная драма будет, нафиг нам эти сопли.
Они вышли, оставив дверь нараспашку. Холодный сквозняк потянул по ногам, выдувая запах жареной колбасы и застоявшегося пота.
И в эту секунду лифт на лестничной клетке дзынькнул. Послышались голоса, смех, стук каблуков.
— Ой, а у нас тут открыто! Встречают! — раздался звонкий, хорошо поставленный голос тети Нины.
В прихожую вплыла шуба. Норковая, в пол, сияющая. За ней — тетя Нина, благоухающая "Шанелью", с высокой укладкой. Следом — её муж, дядя Боря, с огромным букетом роз и пакетами из дорогого гастронома. И сын-банкир, уткнувшийся в айфон.
Они застыли на пороге.
Картина была эпическая. Разбросанные грязные шапки. Витя, сидящий на полу в позе эмбриона. Галина Петровна в засаленном халате, с перекошенным от ужаса лицом. И Ольга в пальто, с сумкой у ног.
— Галочка? — улыбка тети Нины сползла, как плохо приклеенные обои. — А что у вас... ремонт?
— Ограбили! — вдруг взвизгнула Галина Петровна. Она моментально сориентировалась. Инстинкт сохранения лица сработал быстрее мозга. — Бандиты ворвались! Всё вынесли! Последнее забрали! Витеньку били!
Она кинулась к сестре, картинно рыдая.
— Нина! Какой ужас! Мы так готовились, так ждали... А они...
Витя поднял голову. Он быстро понял маневр матери.
— Да... — прохрипел он, поднимаясь и держась за бок. — Трое... С арматурой. Я защищал... но их больше...
Дядя Боря уронил пакеты. Звякнуло стекло — кажется, разбилась бутылка дорогого коньяка. По мраморному полу подъезда потекла темная лужа.
— Полицию! — рявкнул дядя Боря. — Срочно полицию! Андрюша, звони 112!
— Не надо! — хором крикнули Витя и свекровь.
— Почему не надо? — удивился сын-банкир, не отрываясь от экрана. — Если разбой...
— Они сказали, вернутся и убьют, если заявим! — затараторила Галина Петровна, загораживая собой проход. — Не надо, Боря! Мы сами... Мы переживем. Главное, все живы! Проходите, проходите на кухню! Ой, какой кошмар... Оленька, ну что ты стоишь столбом? Убери тут! Гости пришли!
Она метнула на Ольгу взгляд, в котором было всё: ненависть, мольба, приказ. "Подыграй. Спаси меня. А потом поговорим".
Тетя Нина брезгливо перешагнула через валявшуюся кроличью шапку.
— Бедная Галя... Ну ничего. У нас с собой всё есть. И икра, и рыбка. Сейчас накроем, стресс снимем. Оля, давай пальто, помоги тете раздеться.
Она протянула руку, ожидая, что Ольга примет её шубу.
Ольга смотрела на этот цирк. На Витю, который уже отряхивал треники и строил из себя героя-защитника. На свекровь, которая, мгновенно забыв про украденные у семьи тысячи долларов, спасала свой "праздник". На лужу коньяка, растекающуюся по подъезду.
Запах "Шанели" смешался с запахом протухшего вранья.
Ольга надела кольцо на палец. Рубин сел плотно, как влитой.
— Нет, — сказала она.
В прихожей стало тихо. Даже сын-банкир поднял глаза от телефона.
— Что "нет", деточка? — не поняла тетя Нина.
— Я не буду убирать. И шубу вашу не возьму. И за стол с вами не сяду.
— Оля, у тебя шок, — процедила Галина Петровна сквозь зубы. — Иди умойся и марш на кухню.
— Шок у меня был двадцать лет, — спокойно ответила Ольга. Она наклонилась, подняла свою сумку. — А сейчас он прошел.
Она посмотрела на мужа.
— Витя, ты не просто тряпка. Ты вор. Ты крал у своей семьи, пока я штопала колготки. Ты крыса, Витя.
— Ты как с мужем разговариваешь?! — возмутился дядя Боря, расправляя плечи.
— Это не муж, — Ольга перешагнула через пакеты с деликатесами. — Это ошибка молодости.
Она подошла к двери. Тетя Нина в своей огромной шубе занимала почти весь проход.
— Разрешите пройти, — сказала Ольга.
— Ты куда это? На ночь глядя? Бросаешь семью в такой момент? — ахнула тетя Нина.
— У меня нет семьи, — Ольга посмотрела на свекровь. — У меня есть только кольцо. И теперь — свобода.
Она вышла на лестничную площадку.
— Оля! — крикнул Витя ей в спину. В его голосе была злость пополам с испугом: кто теперь будет резать салаты? Кто будет платить за квартиру? — Если уйдешь — назад не пущу! Слышишь? Кому ты нужна, старая глупец!
Ольга не обернулась. Она нажала кнопку лифта. Тот был занят, гудел где-то на верхних этажах.
Она пошла пешком. Вниз, по бетонным ступеням, мимо исписанных стен, мимо запаха мусоропровода.
Первый пролет. Второй. Третий.
Дышать становилось легче с каждым шагом. Будто кто-то снял с груди бетонную плиту.
Она толкнула тяжелую подъездную дверь и вышла на улицу.
Зима встретила её ударом мокрого снега в лицо. Ветер рвал полы пальто, ноги в дырявых сапогах моментально замерзли. Было темно, сыро и неуютно. Типичный вечер перед Новым годом в спальном районе: грязь под ногами, мигающие гирлянды в чужих окнах, шум машин.
У нее не было жилья. Не было денег (зарплата только через две недели). Не было плана.
Ольга остановилась у скамейки. Достала телефон. Зарядки — 15%.
Нужно позвонить Ленке с работы. Она звала встречать Новый год на даче. Или поехать на вокзал, пересидеть до утра.
Она поднесла руку к лицу. В свете уличного фонаря старинный рубин горел темно и яростно. Он пережил блокаду. Пережил девяностые. Пережил Витины долги и Галину Петровну.
И она переживет.
Ольга сняла перчатку и вытерла мокрый снег со щеки. Это были не слезы. Просто снег таял.
— С наступающим, — сказала она сама себе.
И впервые за много лет улыбнулась. По-настоящему.
Она поправила сумку на плече и зашагала к остановке, хлюпая мокрыми сапогами по снежной каше. Автобус как раз подходил — желтый, теплый, пустой.
Жизнь только начиналась. И черт с ним, с оливье.***