— Здрасьте. А вы чего тут? — Девушка на пороге хлопала белесыми ресницами, сжимая ручку пухлой клетчатой сумки так, что побелели костяшки.
Ольга замерла. В одной руке у неё был мокрый зонт, с которого на ламинат стекала грязная январская жижа, в другой — пакет с кефиром и батоном. Замок входной двери, как всегда, заело, и она потратила минуты три, сражаясь с личинкой, чтобы попасть в собственную квартиру. А попав, обнаружила в прихожей филиал вокзала.
Из кухни, вытирая руки о вафельное полотенце — Ольгино, парадное, с гусями, — выплыла Нина Петровна. Свекровь была в своем репертуаре: халат поверх платья, на ногах — стоптанные войлочные тапки, которые она, видимо, привезла с собой. Запахло чем-то кислым, тяжелым — мокрой шерстью и дешевыми духами «Красная Москва».
— О, явилась, — вместо приветствия бросила Нина Петровна, окинув невестку взглядом, каким обычно смотрят на таракана, выползшего к обеденному столу. — А мы уж думали, ты до ночи шляться будешь.
— Нина Петровна? — Ольга опустила пакет на пол. Кефир глухо стукнулся о плитку. — А вы… какими судьбами? И кто это?
Она кивнула на девушку с сумкой. Та переминалась с ноги на ногу, оставляя на коврике грязные лужи от дешевых сапог. Сквозняк от неплотно закрытой балконной двери холодил лодыжки — видимо, гости уже успели проветрить «дух» хозяйки.
— Кто-кто… Конь в пальто! — хохотнула свекровь, подбоченившись. — Людочка это. Невеста. Мы к ней на неделю, пока в общежитии ремонт не закончат, а там и распишутся. А ты чего встала? Проходи, собирай манатки. Тебя здесь никто не ждёт!
Ольга моргнула. Раз. Другой. В голове, привыкшей к четким логистическим схемам — Ольга работала старшим диспетчером в крупной транспортной компании, — произошел сбой. Маршрут не строился. Данные не сходились.
— К какой невесте? — тихо переспросила она, чувствуя, как внутри начинает дрожать тугая пружина. — Чьей невесте?
— Вадичкиной, чьей же ещё! — Нина Петровна бесцеремонно отодвинула Ольгу плечом, проходя к вешалке, чтобы повесить чью-то куртку. — Хорошая девка, с нашего села. Хозяйственная, не то что ты, белоручка городская. Борщ варить умеет, а не эти твои… суши-муши.
Ольга перевела взгляд в глубину коридора. Там, в проеме двери в гостиную, маячила фигура мужа. Вадим стоял, вжав голову в плечи, и делал вид, что изучает узор на обоях. Его лицо, обычно румяное и довольное жизнью, сейчас напоминало скисшее молоко.
— Вадик? — позвала Ольга. Голос предательски сел. — Вадик, иди сюда.
Муж дернулся, как от удара током, но не подошел. Вместо этого он начал отчаянно жестикулировать, прикладывая палец к губам и делая страшные глаза.
— Чего ты его кличешь? — вмешалась свекровь. — Некогда ему. Он отцу звонит, радует. Ты, Оля, давай не тяни. Я понимаю, жила тут из милости, пока Вадичка добрый был. Но всё, хорошего понемножку. У молодых своя жизнь начинается. Тебе срок — час. Вещи собери самые нужные, остальное потом заберешь, когда Людочка разрешит.
Ольга почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Из милости? — переспросила она шепотом. — Вадик… ты что ей сказал?
Она шагнула в комнату, не разуваясь. Грязный снег с сапог оставлял черные следы на светлом ламинате, который она сама выбирала и оплачивала три года назад.
Вадим затравленно оглянулся на мать, которая возилась с замком на сумке Людочки, и быстро, скороговоркой зашептал:
— Оль, тихо, пожалуйста. Только не ори. У мамы давление. Я всё объясню. Потом. Сейчас просто подыграй, а? Скажи, что уезжаешь в командировку. Ну, пожалуйста!
— В какую командировку, Вадик? — Ольга смотрела на мужа и видела его словно впервые. Сорок четыре года мужику. Пузико, лысина намечается, глаза бегают, как у нашкодившего школьника. — Твоя мать говорит про невесту. Ты что, женишься?
— Да какая невеста! — зашипел он, брызгая слюной. — Это мамина идея! Она эту Люду притащила… Ну, блажь у стариков, понимаешь? Я не мог отказать, маме нельзя волноваться. Она думает… ну, она думает, что мы с тобой… того.
— Того?
— Развелись, — выдохнул Вадим и зажмурился. — Три года назад.
В комнате повисла тишина. Слышно было только, как на кухне шумит закипающий чайник — тот самый, со свистком, который Ольга терпеть не могла, но Вадик купил, потому что «как у мамы». Свисток начал набирать силу, переходя в противный визг.
— Развелись, — медленно повторила Ольга. — И живу я здесь…
— …из жалости. Ну, типа, тебе пойти некуда, а я, благородный человек, разрешил пожить в дальней комнате, пока ты ипотеку не возьмешь, — Вадим выпалил это на одном дыхании и тут же трусливо добавил: — Оль, ну это же просто слова! Чтобы маму не расстраивать! Она ж тебя терпеть не может, ты знаешь. А так — и волки сыты, и овцы целы.
— И квартира, значит, твоя?
Вадим покраснел так густо, что даже уши налились свекольным цветом.
— Ну… я сказал, что бабушка мне дарственную написала. Перед смертью.
Ольга истерически хмыкнула. Бабушка. Её, Ольгина бабушка, Анна Сергеевна, которая Вадима на дух не переносила и называла «диванным клопом». Квартира, доставшаяся Ольге по наследству. Ремонт, сделанный на Ольгины премии. Мебель, купленная в кредит, который Ольга закрыла в прошлом месяце.
А Вадик, «золотой муж», который последние пять лет «искал себя», перебиваясь случайными заработками и лежанием на диване, оказывается, всё это время был здесь хозяином. Благородным рыцарем, приютившим бывшую жену-неудачницу.
— Выключай! Свистит же, оглашенный! — крикнула из кухни Нина Петровна.
В комнату заглянула Людочка. Она уже успела снять куртку, оставшись в пушистой розовой кофточке с люрексом.
— Вадим Сергеич, там чай готов. Мама зовет. Ой, а вы всё ещё тут? — она уставилась на Ольгу с детской непосредственностью. — Тёть Оль, вы бы поторопились. Нам же ещё вещи разбирать. Шкаф-то освободить надо. Мама сказала, в спальне мы с Вадимом будем, а она в зале.
«Тётя Оля».
Это стало последней каплей. Не ложь мужа, не наглость свекрови, а это простодушное деревенское «тёть Оль».
Ольга медленно расстегнула пальто. Аккуратно повесила его на спинку стула. Сняла сапоги, поставив их ровно, пятка к пятке.
— Вадик, — сказала она ледяным тоном, от которого у подчиненных на работе обычно случался нервный тик. — Иди пить чай. Я сейчас приду.
— Ты… ты уходишь? — с надеждой в голосе пискнул муж. — Ольчик, ты лучшая! Я тебе потом всё компенсирую! Я…
— Иди. Пить. Чай.
Вадим бочком, стараясь не задеть жену, выскользнул из комнаты. Ольга осталась одна. Она подошла к серванту. Руки дрожали, но движения были четкими, механическими. Нижний ящик. Папка с документами. Синяя, плотная.
Свидетельство о праве собственности. Свидетельство о браке. Паспорт.
Она прижала холодную папку к груди. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Ей хотелось заорать, разбить что-нибудь, вышвырнуть их всех за шкирку. Но она была логистом. Эмоции — это авария на трассе. Аварию нужно устранять, а не оплакивать.
Она вышла на кухню.
Картина была пасторальная. Нина Петровна сидела на Ольгином любимом стуле, поджав под себя ногу. Людочка нарезала Ольгин сыр — толстыми, неровными ломтями. Вадим сидел, уткнувшись в кружку, и боялся поднять глаза.
— Ну чего копаешься? — буркнула свекровь с набитым ртом. — Вызвала такси? Адрес дать? У меня сестра двоюродная в пригороде живет, может, пустит в сарайку на пару дней, пока угол не найдешь. Запиши телефон.
— Не нужно, — Ольга положила синюю папку на стол, прямо поверх крошек от батона.
— Что это? — Нина Петровна прищурилась. — Завещание, что ли? Рано помирать собралась, хотя с твоим характером…
— Это документы на квартиру, — четко произнесла Ольга. — А это — свидетельство о браке. Мы с Вадимом не разведены. И квартира — моя. Собственность, полученная по наследству. Вадим здесь только прописан. Временно.
В кухне повисла звенящая тишина. Слышно было, как капает вода из крана — прокладку Вадим обещал поменять полгода назад.
Людочка перестала жевать. Нож с куском сыра застыл в воздухе.
Нина Петровна медленно, очень медленно перевела взгляд с папки на сына.
— Вадик? — голос свекрови стал вкрадчивым, опасным. — Это чего она такое городит? Перепила, что ли?
Вадим поперхнулся чаем. Он закашлялся, брызгая на скатерть, лицо его пошло красными пятнами.
— Мам… ну… тут такое дело… — он метнул на Ольгу взгляд, полный ненависти. — Оля шутит. У неё юмор такой… специфический. Документы… ну, старые это. Не переоформили ещё.
— Не переоформили? — Нина Петровна нахмурилась. — Ты мне сказал, дарственная на тебя! Ты сказал, эта грымза тут никто! Я зачем корову продала, Вадик?
Ольга, которая уже набрала в грудь воздуха, чтобы рявкнуть «Вон отсюда!», осеклась.
— Корову? — переспросила она.
— Да хоть бы и корову! — взвилась свекровь, багровея. — И дом! Дом в деревне продала! Всё продала! Вадичка сказал — ремонт надо делать, детскую обустраивать! Наследник же нужен! А эта, — она ткнула толстым пальцем в сторону Ольги, — пустоцвет! Десять лет живете — ни котенка, ни ребенка! А Людочка здоровая, кровь с молоком!
Нина Петровна рванула ворот халата, доставая из-за пазухи, из необъятного лифчика, тугой сверток, перетянутый резинкой.
— Вот! Здесь полтора миллиона! Всё, что было! Всё сыну привезла, чтобы он гнездо свил! А ты мне тут бумажками тычешь?
Ольга смотрела на пачку денег. Пятитысячные купюры, старые, потертые, пахнущие, наверное, тем же сундуком и нафталином. Полтора миллиона. Цена дома, хозяйства, всей жизни этой вздорной, но по-своему несчастной бабы.
Вадим вдруг оживился. Увидев деньги, он перестал кашлять. Глаза его маслянисто заблестели. Он протянул руку через стол:
— Мам, ты давай сюда. Правильно. Всё сделаем. Ремонт забабахаем, Людочке шубу купим… А Оля… Оля всё понимает. Оля сейчас уйдет. Правда, Оль?
Он посмотрел на жену. И в этом взгляде не было ни мольбы, ни страха. Там был холодный расчет.
— Ты же не будешь скандалить при маме, — сказал он тихо, но так, чтобы слышали все. — У неё сердце. Если она узнает правду… про то, что ты меня заставила переписать квартиру на себя шантажом… её удар хватит. Ты же не хочешь быть убийцей?
Ольга онемела от такой наглости. Шантажом?
— Чего?! — Нина Петровна подскочила, опрокинув стул. — Шантажом?! Ах ты, змея подколодная! Я так и знала! Опоила сыночка, запутала! Люда, звони участковому! У нас в деревне с такими разговор короткий!
— Не надо участкового! — взвизгнул Вадим, хватаясь за пачку денег. — Мама, дай сюда! Мы сами разберемся! Оля сейчас соберет вещи и уйдет по-хорошему. Я ей… отступные дам. Тыщу рублей на такси.
Он вцепился в деньги матери. Нина Петровна держала сверток крепко. Людочка, опомнившись, вдруг тоже потянулась к столу:
— Вадим Сергеич, вы же обещали! Сразу на мое имя счет открыть!
Ситуация превращалась в фарс. Гротеск. Трое людей делили шкуру неубитого медведя в Ольгиной кухне, на Ольгином столе, игнорируя хозяйку, как предмет мебели.
Ольга почувствовала странное спокойствие. То самое, которое наступает в момент, когда фура на гололеде несется прямо на тебя, и ты понимаешь: тормозить поздно. Надо бить.
Она молча взяла со стола телефон. Разблокировала экран.
— Значит, так, — сказала она голосом, в котором звенела сталь. — Участкового, говорите? Отличная идея. Но сначала…
В этот момент в прихожей снова раздался звонок. Настойчивый, длинный, требовательный. Кто-то жал кнопку, не отпуская.
А потом — тяжелый удар в дверь. Бам! Заедающий замок лязгнул, но не поддался.
— Открывайте! — прогудел за дверью грубый мужской голос. — Мы знаем, что вы там! Вадим Семенов, долг платежом красен!
Вадим побелел так, что стал сливаться с кафелем. Пачка денег выпала из его рук прямо в тарелку с недоеденным сыром.
— Это… это коллекторы, — прошептал он одними губами. — Оля… Оля, спаси. Я адрес квартиры указал в залоге.
Нина Петровна медленно осела обратно на стул, хватаясь за сердце. Людочка взвизгнула и полезла под стол.
А в дверь ударили снова, на этот раз ногой.
Ольга посмотрела на мужа, на свекровь, на деньги в сыре. Вспомнила про «невесту», про «из милости», про «бесплодную».
И улыбнулась. Страшной, кривой улыбкой.
Она подошла к домофону, сняла трубку, но вместо того, чтобы спросить «Кто там?», нажала кнопку открытия подъездной двери.
— Заходите, гости дорогие, — громко сказала она в пустоту коридора. — Дверь открыта. Хозяин вас заждался.
И повернулась к Вадиму.
— Ну что, милый. Вот теперь — поговорим.
Дверь, получив разрешение хозяйки, распахнулась не сразу. Замок снова заело, и снаружи кто-то смачно выругался, пнув полотно тяжелым ботинком. Ольга, не меняясь в лице, подошла, дернула ручку с привычным усилием — вверх и на себя — и отступила.
В прихожую, принеся с собой запах дешевого табака и морозной улицы, ввалились двое. Они не были похожи на бандитов из сериалов — никаких кожаных плащей или биток. Обычные мужики в пуховиках, только очень крупные и с лицами, на которых читалась беспросветная скука людей, чья работа — выбивать долги.
— Семенов Вадим? — спросил первый, стряхивая снег с шапки прямо на Ольгин коврик. — Долго бегаем. Срок вышел вчера.
Вадим, который ещё секунду назад был «хозяином жизни», теперь сполз по стене на табуретку. Его лицо приобрело оттенок несвежей известки.
— Ребята… — просипел он. — Мужики… Я всё отдам. Вот, прямо сейчас. Мама!
Он дернулся к столу, где в тарелке с сыром лежала перетянутая резинкой пачка купюр — жизнь и смерть деревенского хозяйства Нины Петровны. Но свекровь оказалась быстрее. С резвостью, неожиданной для ее грузной фигуры, она накрыла деньги ладонью, прижав их к груди.
— Не дам! — визгнула она. — Это Людочке на свадьбу! Это мои кровные! Кто такие? А ну пошли вон, ироды!
Второй коллектор, тот, что помрачнее, прошел в кухню, не разуваясь. Грязные следы его ботинок перечеркнули чистый пол, смешиваясь с лужами от сапог Людочки. Он окинул взглядом тесную кухню, задержался на сыре, на деньгах, прижатых к необъятной груди свекрови, и усмехнулся.
— Гражданочка, не шуми. Твой сынок взял микрозайм под залог недвижимости. Три месяца просрочки. Проценты накапали — мама не горюй. Либо платите миллион двести прямо сейчас, либо мы запускаем процедуру отчуждения жилья. Документы у нас на руках.
Он похлопал себя по нагрудному карману.
— Чего? — Нина Петровна поперхнулась воздухом. — Какого жилья? Этой квартиры?
— Этой, этой. Адрес указан в договоре. Собственник — Семенов Вадим.
— Вранье, — спокойно сказала Ольга.
Она стояла в дверном проеме, скрестив руки на груди. Страх ушел. Осталась только брезгливость и ледяная ясность. Она чувствовала себя хирургом, вскрывающим огромный, нарывающий гнойник.
Коллектор повернулся к ней:
— Женщина, не мешайте. У нас копия свидетельства.
— У вас липа, — Ольга бросила на стол синюю папку. — Оригиналы здесь. Квартира принадлежит мне, Вороновой Ольге Сергеевне. Приобретена до брака, в порядке наследования. Вадим Семенов здесь никто. Он совершил мошенничество, предоставив вам подложные данные.
Мужик нахмурился. Он взял папку, открыл, пробежал глазами по строчкам. Потом посмотрел на Вадима. Взгляд его изменился. Если раньше в нем была профессиональная скука, то теперь появилось что-то очень нехорошее. Злое.
— Значит, воздух заложил? — тихо спросил он. — Нас кинуть решил, Вадик? Статья 159, мошенничество в сфере кредитования. Это срок, Вадик. Реальный срок. И долг это не спишет.
Вадим затрясся мелкой дрожью.
— Мама! — завыл он, падая перед матерью на колени и хватая её за подол халата. — Мамочка, отдай им деньги! Они меня посадят! Мама, спаси! Я отдам, я заработаю! Мы ремонт потом сделаем!
Нина Петровна смотрела на сына сверху вниз. В её глазах, обычно колючих и наглых, сейчас плескался ужас пополам с недоумением. Её Вадичка, её гордость, ради которого она продала родительский дом, корову Зорьку, трактор покойного мужа… Этот Вадичка валялся в ногах у чужих мужиков и скулил, как побитый пес.
— Ты же сказал… бизнес, — прошептала она. — Ты сказал, вложения… Криптовалюта…
— Прогорел я! — заорал Вадим, срываясь на истерику. — Все прогорело! Мама, дай деньги, иначе меня закроют!
Из-под стола донесся шорох. Людочка, про которую все забыли, выбралась наружу. Она отряхнула колени, поправила розовую кофточку и посмотрела на «жениха» с выражением брезгливости, которое старше её лет на двадцать.
— Так, — сказала «невеста» твердым голосом. — Нина Петровна, я, пожалуй, пойду.
— Куда? — растерянно моргнула свекровь. — Люда, дочка, ты же…
— Какая я вам дочка? — фыркнула Люда. — Вы мне что обещали? Квартиру в Москве, мужа-бизнесмена. А тут что? Долги, уголовка и свекровь в одной комнате? Ищите дуру в другом месте. Я в общагу.
Она подхватила свою клетчатую сумку, перешагнула через ноги валяющегося на полу Вадима и вышла в коридор. Хлопнула входная дверь.
В кухне повисла тишина, нарушаемая лишь всхлипами Вадима.
— Ну? — коллектор потерял терпение. — Время — деньги. В прямом смысле. Будем оформлять заявление в органы или решаем на месте? Сумма долга — миллион двести сорок тысяч. С учетом выезда бригады.
Нина Петровна медленно, дрожащими пальцами сняла резинку с пачки. Деньги пахли нафталином и тяжелым крестьянским трудом. Она отсчитала купюры. Руки её тряслись так, что бумажки падали на стол, прямо в масло и сырные крошки.
Она отдала почти всё. В руке осталась тонкая стопка — тысяч пятьдесят, не больше.
— Расписку пиши, — глухо сказала она коллектору. — Что претензий нет.
Когда мужики ушли, аккуратно прикрыв за собой дверь, Вадим попытался подняться с колен. Он вытер сопли рукавом и криво, заискивающе улыбнулся.
— Ну вот… Ушли. Мам, ты не переживай. Я устроюсь на работу, в такси пойду… Мы всё вернем. Оль, — он повернулся к жене, — ну ты чего стоишь как истукан? Налей маме чаю, видишь, ей плохо. И давай, это… постели нам в зале. Устали все, переволновались.
Ольга смотрела на него и не могла понять одного: как она жила с этим существом десять лет? Где были её глаза? Где был её мозг логиста?
— Вон, — сказала она.
— Что? — Вадим глупо моргнул.
— Вон из моей квартиры. Оба. Сейчас же.
— Оля, ты в своем уме? — возмутился Вадим, обретая привычную наглость. — Ночь на дворе! Куда мы пойдем? У мамы денег нет, у меня тоже! Ты не имеешь права выгонять мужа!
— Я тебе не жена, Вадим. Мы «развелись» три года назад, забыл? — Ольга усмехнулась. — А юридически я подам на развод завтра утром. И на выселение. Но ждать суда я не буду. У вас пять минут.
Она подошла к окну и распахнула его настежь. В кухню ворвался ледяной январский ветер, выдувая запах пота, дешевых духов и страха.
— Ты… ты негодяйка, — прошипела Нина Петровна, поднимаясь. Она постарела за эти полчаса лет на десять. Лицо обвисло, косметика потекла. — Я тебе, сироте, сына доверила… А ты…
— А я вам сына возвращаю, — перебила Ольга. — В целости и сохранности. Без долгов. Я вас спасла только что, Нина Петровна. Если бы я не показала документы, вы бы остались и без денег, и с сыном в тюрьме. Так что скажите спасибо и уходите.
— Вадик, собирайся, — скомандовала свекровь. Голос её дрожал, но в нем снова прорезались командирские нотки. — Мы к тетке Вале поедем. На электричке.
— Мам, до электрички три километра пешком! Холодно!
— Иди, я сказала!
Ольга не стала смотреть, как они собираются. Она ушла в ванную, включила воду на полную мощь и сидела на бортике ванны, глядя на кафель, пока не услышала, как хлопнула входная дверь.
Один раз.
Потом второй — видимо, Вадим пытался что-то крикнуть напоследок, но мать его утащила.
Наступила тишина. Та самая, благословенная тишина, о которой Ольга мечтала последние несколько лет, сама того не осознавая.
Она вышла в коридор. Грязные следы. Запах чужих людей. Остывший чайник на плите. Огрызки сыра.
Ольга взяла мусорный пакет. Смахнула туда сыр, хлеб, чайные пакетики, которые привезла свекровь. Тряпкой, не жалея маникюра, вымыла пол. Вода в ведре стала черной. Она вылила её в унитаз с чувством, будто смывает прошлую жизнь.
Потом она оделась. Пальто, сапоги. Взяла сумку с инструментами, которая осталась после ремонта.
Вышла на лестничную площадку.
Было тихо. Соседи спали. Лампочка тускло мигала.
Ольга достала отвертку.
Старая личинка замка поддалась не сразу. Она сопротивлялась, скрежетали винты, словно дом не хотел отпускать старые привычки. Но Ольга была упорной. Она выкрутила механизм, вытащила его — маслянистый, тяжелый цилиндр, который столько раз заедал, заставляя её нервничать и ждать помощи от мужа. Помощи, которой не было.
Она вставила новую личинку. Блестящую, купленную ещё полгода назад «на всякий случай» и валявшуюся в ящике.
Затянула болты. Проверила ключом.
Два оборота. Мягкий, сытый щелчок.
Ещё два оборота. Щелчок.
Работает идеально.
Ольга вернулась в квартиру и закрыла дверь. Повернула вертушок ночной задвижки.
Всё.
Периметр закрыт. Посторонних на объекте нет.
Она сползла по двери на пол, прямо на чистый ламинат. Хотелось плакать, но слез не было. Было только ощущение огромной, звенящей пустоты, которую теперь можно заполнить чем угодно. Своими мыслями. Своими планами. Своей жизнью.
В кармане пискнул телефон. Сообщение от Вадима:
*«Оль, ну ты че, серьезно? Мама плачет. Мы на вокзале. Переведи хоть тыщу, жрать охота».*
Ольга посмотрела на экран. Нажала «Заблокировать контакт».
Потом открыла приложение банка и перевела остаток средств со счета «На отпуск» на досрочное погашение кредита за мебель.
— А жрать, Вадик, надо было дома, — сказала она вслух пустой прихожей.
Она встала, прошла на кухню и, наконец, выключила свет. Темнота была мягкой и уютной. За окном падал снег, скрывая следы тех, кто здесь больше не живет.
Конец.***