Ветер лез под промокшую куртку, и Максим снова закашлялся. Я прижала его к себе, пытаясь хотя бы дыханием согреть, и лихорадочно листала экран телефона. Номер ночлежки для матерей с детьми. Последняя надежда.
— Мам, я устал… — сын тянул меня за руку, его пальцы были холодными. — Почему мы всё время ходим пешком?
Я остановилась, опустилась перед ним на корточки, поправляя съехавший капюшон. В его глазах стояла не детская усталость, смутное понимание того, что что-то в нашем мире сломалось. От этого ком в горле сжимался так, что нечем было дышать.
— Терпи, сыночек. Нам нужно найти, где переночевать. Понимаешь? Скоро найдём.
— А домой?
— Мы не можем домой. Пока не можем.
«Домом» уже три недели была комната у моей подруги Лены в её однокомнатной квартире. Но сегодня её муж приехал из командировки. Наивно думать, что молодая семья будет ютиться втроём, чтобы приютить нас на неопределённый срок. У меня не поднялась рука принять ещё и их жертву. Я сказала, что всё устроила.
И вот мы «устраивали». Пятый круг вокруг спального района.
Ночлежка, слава Богу, ответила. Свободные места были, но только на три дня. Завтра утром можно приехать на оформление. До завтра нужно было как-то дотянуть.
— Пойдём к тёте Лене? Хоть погреемся? — спросил Максим, и его голос дрогнул.
— Мы уже простились, Макс. Неудобно. Пойдём на вокзал, там тепло и есть где посидеть.
На вокзале пахло дезинфекцией, поездами и тоской. Мы нашли свободную скамью в углу зала. Я посадила Максима, достала из сумки бутылку с чаем и бутерброд, заботливо завернутый Леной. «На, поешь». Он ел медленно, вяло, оглядываясь на бегущих куда-то людей с чемоданами. У каждого был свой путь, свой дом. А у нас…
Мои мысли упрямо возвращались туда, в нашу — нет, уже не нашу — трёшку на окраине. Туда, где остались Максины рисунки на холодильнике, мои книги, бабушкин сервиз, который мы доставали только по большим праздникам. Туда, куда утром предстояло идти снова. Не за вещами — за доказательством, что мы там жили. Что это был наш дом.
— Мама, а дядя Дима и тётя Оля нас опять прогонят? — тихо спросил Максим, доедая хлеб.
Сердце упало. Он всё помнил. Ту сцену недельной давности, когда Дмитрий, брат моего покойного мужа, буквально вытолкал нас в подъезд, а его жена Ольга швырнула вслед два наших рюкзака. «Раз собрали — значит, уходите. Нечего тут чужих детей кормить!»
— Не бойся, — сказала я, гладя его по волосам. Голос звучал неубедительно даже для меня самой. — Мы просто заберём кое-какие бумаги. Быстренько.
Он кивнул, не веря, и прижался ко мне. Я обняла его, глядя в огромное вокзальное окно, за которым уже совсем стемнело. Три недели назад я была вдовой, которая тихо горевала в своей квартире. А теперь я — мать-одиночка без определённого места жительства, которой предстоит война. Война с теми, кого раньше называла семьёй.
В сумке, среди детских вещей и документов Максима, лежала диктофонная запись. Тот самый разговор с Дмитрием, где он сказал: «Юрикову долю я оформил на себя. Законно. А ты тут вообще никто. Собирай своего щенка и катись куда знаешь». Мой юрист, к которому я попала по сарафанному радио, послушав её, только тяжело вздохнул: «Наглость — их главный козырь, Анна. Но и слабость. Начинаем бороться».
Бороться. Сейчас это слово означало просто дожить до утра. Не сломаться. Не заплакать при сыне.
— Спи, Максимка. Утро вечера мудренее, — прошептала я.
Он закрыл глаза, устроив голову у меня на коленях. Я накрыла его своим пуховиком и сидела неподвижно, слушая объявления о поездах. Каждый уходящий состав увозил частичку моей надежды. Но одна, самая крепкая, оставалась. Та, что заставляла сжимать кулаки. Ради этого тёплого доверчивого комочка на моих коленях я была готова на всё. Даже на войну.
Завтра мы пойдём в ту квартиру. Завтра всё начнётся по-настоящему.
Утро встретило нас серым, мокрым снегом. Из ночлежки, где нас приняли на три дня, я позвонила Лене. Голос её звучал встревоженно, едва она услышала, где мы ночевали.
— Слушай, немедленно вези Макса ко мне! Муж ушёл, тут просторно. А сама делай, что надо. Он не должен этого видеть.
Я не стала спорить. Стыд и благодарность горели во мне одновременно. Максим, узнав, что идёт к тёте Лене играть в приставку, немного оживился. Я отвезла его на автобусе, поцеловала в макушку у дверей и молча пообещала, что это в последний раз.
Дорога в нашу — их — квартиру заняла сорок минут. Я ехала и мысленно прокручивала аргументы, просьбы, пыталась вспомнить хоть каплю той теплоты, что когда-то была между нами. Но в памяти всплывало только лицо Дмитрия в день похорон моего Егора: сухое, сосредоточенное на бумагах, деловое.
Я стояла у знакомой двери, дубовой, с царапиной от велосипеда, которую Максим оставил года три назад. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Я глубоко вдохнула и нажала на звонок.
За дверью послышались шаги, щёлкнул глазок. Замок не открывали.
— Кто? — донёсся голос Ольги.
— Это я, Анна.
Молчание. Потом ещё один щелчок, и дверь отворилась на цепочке. В щели блеснул глаз Ольги, подведённый стрелкой, холодный и оценивающий.
— Чего пришла? Вещи забрать? Их уже выкинули. В мусорный бак на площадке.
Голос был ровным, будто она сообщала прогноз погоды.
— Оль, пусти меня, пожалуйста. Мне нужны документы. Свидетельство о браке, мои медицинские карты. Они должны быть в комоде.
— Ничего тут твоего нет. Всё перебрали. Квартира теперь наша, Дима оформил. Иди отсюда, не позорься.
Она попыталась захлопнуть дверь, но я неожиданно для себя самой уперлась в неё ладонью.
— Пусти. Я возьму своё и уйду. Или вызывай полицию, пусть они присутствуют.
Это подействовало. Прозвучало бурчание, цепочка упала. Я вошла.
В квартире пахло чужим: новым лаком для пола, едким освежителем воздуха. В гостиной, где раньше стоял наш книжный шкаф, теперь красовался огромный глянцевый телевизор. На диване сидел Дмитрий, брат моего мужа, и что-то печатал на ноутбуке. Он поднял на меня взгляд без тени смущения.
— А, заявилась. Я так и думал, что ты не уймёшься.
— Мне нужны мои документы, Дима. И детские вещи Максима. Хотя бы зимние.
— Какие документы? — он откинулся на спинку дивана, сложив руки на животе. — Ты же добровольно выписалась отсюда, когда мы делали переоформление после смерти брата. Помнишь, я сказал, что так будет проще с наследством? А ты, глупая, и не глядя подмахнула. Теперь у тебя тут нет никаких прав. И вещей тоже.
Меня затрясло. Я помнила тот день. Я была в полной прострации после похорон, почти не спала, за Максима боялась. Дмитрий суетился, говорил что-то про долги Егоры, про то, что квартиру могут описать, и чтобы этого не случилось, нужно быстро оформить всё на него, а он нас «не обидит». Я подписала бумаги, толком не читая. Доверяла.
— Ты меня обманул, — выдавила я, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Ты воспользовался моим состоянием.
— Никто не пользовался, — в тон мне ответила Ольга, прислонившись к косяку. — Ты сама всё подписала. По-взрослому. А теперь выносишь нам мозг. Мы тут жить хотим спокойно, детей своих растить.
Их детей, двойняшек, не было видно. Видимо, отправили к бабушке, предчувствуя скандал.
— Я буду оспаривать это в суде, — голос мой окреп от внутренней ярости. — Я прописана тут не была, но я прожила здесь семь лет! Это место жительства моего сына! У него здесь комната!
— Какая комната? — фальшиво удивилась Ольга. — У нас теперь кабинет Димы. Твои старые обои содрали, хлам вывезли. Загляни, если не веришь.
Я рванулась в коридор, к бывшей детской. Дмитрий, не вставая, крикнул мне вслед:
— Не устраивай истерику!
Дверь была открыта. В комнате пахло краской. Голубые стены с облаками, которые мы с Егором красили для Максима, когда я была беременна, были закрашены холодно-серой краской. Игрушки, книжная полка, маленький стол для рисования — всё исчезло. В углу стоял новый компьютерный стол и коробки с оргтехникой. От нашего прошлого не осталось ничего. Совсем.
Ко мне подкатила тошнота. Я схватилась за косяк.
— Где его вещи? Где альбом с рисунками? Где мишка, который ему папа подарил?
— Выбросила, — раздалось за спиной. Ольга наблюдала за моей реакцией с холодным любопытством. — Старый тряпки, развелись бактерии. Я своё здоровье дороже ценю.
В этот момент во мне что-то надломилось. Слёз не было, была только ледяная, ясная пустота.
— Вы — чудовища, — тихо сказала я, поворачиваясь к ним. — Егор считал вас семьёй. А вы у его сына последнее отобрали.
— Не драматизируй, — отозвался Дмитрий из гостиной. — Мальчик подрастёт, забудет. А ты ищи, где жить. И не советую скандалить. У меня все бумаги в порядке. Суд только посмеётся над тобой. Бездомной мамашей с ребёнком, которая сама всё просрала.
Его слова падали, как удары. Но именно они заморозили последние сомнения. Жалость испарилась.
— Хорошо, — кивнула я, с трудом выговаривая слова. — Давайте мои документы, что остались. И я уйду.
Ольга, пожимая плечами, вытащила из прихожей старую картонную папку и швырнула её мне под ноги. Бумаги рассыпались.
— На, собирай. И чтобы духу твоего здесь больше не было.
Я молча опустилась на колени, собирая разлетевшиеся свидетельства о рождении, браке, свои старые трудовые книжки. Каждый листок был напоминанием о жизни, которая умерла вместе с Егором и была окончательно похоронена вот сейчас, на этом полу, под взглядами этих людей.
Поднявшись, я посмотрела на них обоих по очереди, стараясь запечатлеть их лица в памяти. Не из ненависти уже, а как доказательство. Доказательство того, во что может превратиться кровь.
— До свидания, — сказала я просто и вышла, не хлопнув дверью.
Она тихо захлопнулась за мной, щёлкнув замком. Я стояла на лестничной клетке, прижимая к груди папку с бумагами. Внизу, в подъездном мусорном баке, я нашла полуразорванный полиэтиновый пакет. Из него выглядывала лапа плюшевого медведя. Того самого. Я вытащила его, отряхнула, сунула под куртку. Он пах домом. Тем, которого больше не существовало.
Шла обратно к Лене, к сыну. Теперь у меня была только чёткая, стальная цель. Никаких просьб, никаких уговоров. Только суд.
Офис юриста Сергея Викторовича находился в старом деловом центре. Лифт гудел, как уставшая оса, и я, держась за поручень, чувствовала, как дрожат колени. Не от страха — от истощения. После вчерашней встречи с Дмитрием и Ольгой я почти не спала, в голове стучала одна мысль: «А что, если правда нет шансов?» Плюшевый мишка, выстиранный и высушенный у Лены, теперь сидел в моей сумке, как тихий свидетель разрушенного мира.
Я вошла в приёмную. Секретарша, молодая девушка в очках, подняла на меня усталый взгляд.
— Вы к Сергею Викторовичу? По записи?
— Да, Анна Соколова. Мне на два часа.
— Проходите, он вас ждёт.
Кабинет был небольшим, заваленным папками и книгами. За столом сидел немолодой уже мужчина с умными, внимательными глазами. Он не улыбнулся, но кивнул приветственно, указывая на стул напротив.
— Садитесь, Анна. Рассказывайте, с чем пришли. Ваша подруга Лена в общих чертах поведала, но мне нужно всё от начала и до сегодняшнего дня. Не торопитесь.
И я начала говорить. Медленно, сбивчиво, потом всё быстрее. О смерти Егора, о своём оцепенении, о том, как Дмитрий взял все хлопоты на себя, о бумагах, которые я подписывала, не читая. О выписке, о постепенном выдавливании из квартиры, о ночи на вокзале, о вчерашнем визите и выброшенных вещах. Голос иногда срывался, но я не позволила себе заплакать. Плакать было нельзя — нужно было думать.
Сергей Викторович слушал, не перебивая, изредка делая пометки в блокноте. Когда я закончила, он откинулся в кресле и тяжело вздохнул.
— Грустная, к сожалению, типовая история. Вы не первая и не последняя. Первое и главное: нужно успокоиться. И перестать винить себя. На вашем месте, в состоянии шока, оказались бы многие.
— Но я же сама всё подписала, — прошептала я, сжимая руки на коленях.
— Подписала, да. Но вопрос — что именно? У вас есть копии этих бумаг?
— Нет. Ни одной. Дмитрий сказал, что всё подаёт сам, мне не нужно беспокоиться.
— Ясно. Значит, будем запрашивать. Скорее всего, вам подсунули заявление о добровольном снятии с регистрационного учёта, если вы были прописаны, или отказ от прав на наследство в пользу Дмитрия. Возможно, и то, и другое. Но даже если вы не были прописаны в той квартире, у вас есть право на долю как у супруги наследодателя. Вы с мужем состояли в официальном браке?
— Да, конечно. Вот свидетельство. — Я достала из папки драгоценную бумагу, уже пожелтевшую на сгибах.
— Хорошо. Наличие несовершеннолетнего ребёнка, для которого та квартира была единственным местом жительства, — это наш второй мощный козырь. Вы говорите, вас буквально выставили за дверь?
— Да. Не в первый раз, но в последний — просто вытолкали. Вещи швырнули в подъезд.
— Свидетели были?
— Соседи, наверное, слышали. Но они… они стараются не вмешиваться.
— Пригодится. Теперь о главном. Суд. Нам нужно подавать иск о признании права собственности на долю в квартире и о вселении. Основания: фактическое принятие наследства вами как супругой, наличие у вас и вашего сына права пользования жилым помещением, отсутствие иного жилья. Вы готовы к долгой борьбе? У Дмитрия, судя по всему, всё подготовлено. Будут встречные иски, проволочки, экспертизы.
— А если они подделали мои подписи? — вдруг вырвалось у меня. — Я же не помню, что именно я ставила. Я была как в тумане.
Юрист посмотрел на меня с новым интересом.
— Это серьёзное заявление. Оно меняет дело. Если будет доказан подлог, это уголовная статья. Но обвинять без доказательств нельзя. Нужна почерковедческая экспертиза. Для неё требуются оригиналы тех документов или качественные копии. И образцы ваших подлинных подписей за тот период.
— У меня есть трудовая книжка, старые заявления с работы. Дневники.
— Это можно использовать. Но, Анна, нужно понимать: процесс будет грязным. Они будут давить на вас, пытаться представить неадекватной, плохой матерью. Вы к этому готовы?
Меня передёрнуло от слов «плохая мать». Я вспомнила вчерашний взгляд Максима, его вопрос: «А нас опять прогонят?»
— Я готова на всё. У меня выбора нет. Мы с сыном ночевали на вокзале. Дальше — только улица. Я не могу ему этого позволить.
Сергей Викторович кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.
— Хорошо. Тогда начнём. Первое: собираем все документы. Ваши, мужа, ребёнка. Всё, что связано с квартирой: квитанции об оплате, которые могут быть на вашем имени, чеки за ремонт, даже показания соседей о том, что вы там жили. Второе: пишем заявление в полицию о факте мошенничества и подлога. Это создаст фон. Третье: готовим исковое заявление. Я буду вашим представителем.
— Сколько… сколько это будет стоить? — с трудом спросила я, зная, что деньги на исходе.
— Первую консультацию и составление основных документов считайте бесплатно. Лена — старый друг. Дальше… будем договариваться. Вы можете оплачивать поэтапно, по мере сил. Главное сейчас — начать действовать.
Он встал, протянул мне визитку и несколько листков с рукописным списком того, что нужно собрать.
— Приносите всё, что найдёте. И держитесь. Вы сейчас — как на войне. Первый шаг к контрнаступлению уже сделан.
Я вышла из кабинета, сжимая в руке визитку и листки. В голове был хаос, но теперь в нём появились ориентиры. Конкретные шаги. Не просто «надо бороться», а «собрать квитанции, написать заявление».
На улице снова моросил дождь. Я достала телефон и набрала номер Лены.
— Ну что? — сразу спросила она.
— Буду судиться. Юрист взялся помочь. — Голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидала.
— Слава Богу. Приезжай, Максим тебя заждался. Он… он из коробки свои карандаши достал, рисует квартиру. Говорит, чтобы ты не грустила, мы новую нарисуем.
Ком снова подкатил к горлу, но на этот раз от горькой нежности.
— Спасибо, Лен. Я еду.
Пока автобус тащился по мокрым улицам, я смотрела в окно и повторяла про себя, как мантру, слова юриста: «Вы сейчас — как на войне». Да, это была война. И у меня только что появился первый союзник. И оружие в виде знаний. Это было мало, но это было уже что-то. Гораздо больше, чем вчера.
Через месяц состоялось первое судебное заседание. Оно было подготовительным, но уже на нём судья, сухая женщина с усталыми глазами, вникнув в документы и выслушав доводы Сергея Викторовича о нашем фактическом положении — мать с ребёнком без жилья, — вынесла частное определение. Оно гласило, что до окончательного решения спора нас с Максимом обязаны вселить в квартиру, поскольку у нас отсутствует иное пригодное для проживания помещение. Это была временная, но ошеломительная победа.
В день, когда мы получили на руки заверенную копию, я плакала, стоя у ксерокса в канцелярии суда. От напряжения и неожиданного облегчения. Сергей Викторович похлопал меня по плечу, но тут же предупредил:
— Не расслабляйтесь, Анна. Это только начало. Теперь вы должны там жить. И это будет самое сложное. Они примут это как объявление войны.
Он оказался прав. Когда мы с Максимом, взявшие у Лены на время раскладушку и два чемодана с самым необходимым, подошли к квартире, дверь нам открыл Дмитрий. Он был бледен от злости, а его глаза смотрели на меня с такой ненавистью, что я инстинктивно прикрыла сына собой.
— Поздравляю с пронырливостью, — прошипел он, не отходя от порога. — Судейку, видать, хорошо обработала. Но это ничего не значит. Я уже подал апелляцию.
— В соответствии с определением суда, мы имеем право пользоваться жилым помещением, — сказала я твёрдо, как учил юрист, демонстрируя бумагу. — Прошу вас не препятствовать.
Из глубины квартиры вышла Ольга. На ней был халат, хотя день был уже в разгаре. Она молча, оценивающе осмотрела нас с ног до головы, её взгляд задержался на стареньком чемодане.
— Жить будете в проходной гостиной. Ни о какой детской комнате речи быть не может. Это наш кабинет. И правила устанавливаем мы. После девяти вечера — тишина. Кухней пользуетесь строго по графику: с восьми до десяти утра и с семи до девяти вечера. Гостей не водить. Уборка общих мест — по очереди, но поскольку вы тут на птичьих правах, моете за всеми.
Это был откровенный бытовой террор. Но я кивнула.
— Хорошо.
Наш «угол» в гостиной был заставлен книжными полками Дмитрия. Мы с Максимом кое-как поставили раскладушку, я застелила её своим старым покрывалом. Максим, прижимая плюшевого мишку, смотрел по сторонам большими глазами. Квартира, которая когда-то была его домом, теперь выглядела чужой и враждебной.
— Мы дома, мама? — тихо спросил он.
— Да, сынок. Пока что — дома.
Первая ночь стала настоящим испытанием. Ольга, как только легли спать, включила в соседней комнате телевизор на полную громкость. Потом она грохотала кастрюлями на кухне, хлопала дверями. Дмитрий делал вид, что не замечает. Максим вздрагивал во сне и прижимался ко мне. Я лежала, уставившись в потолок, и кусала губы, чтобы не закричать от бессилия. Это была не жизнь, а осада.
Утром, согласно «графику», я пошла готовить завтрак. Ольга уже дежурила на кухне, пила кофе.
— А, проснулась наша постоялица, — процедила она. — Мы тут, между прочим, за коммуналку платим. Вашу долю будете вносить? Или как обычно — на всём готовом?
— Я буду платить свою часть, — ответила я, открывая холодильник. Мои скромные запасы — яйца, хлеб, молоко — я сложила на отдельную полку, пометив пакетом. Теперь на этой полке лежала луковичная шелуха и пустая упаковка от сосисок.
— Ой, извини, думала, это мусор, — без тени смущения сказала Ольга, увидев мой взгляд.
Я промолчала. Ссориться было нельзя. Нужно было держаться ради главного — закрепиться здесь, чтобы суд видел, что мы действительно живём и у нас нет другого выхода.
Днём, пока Дмитрий и Ольга были на работе, я по совету юриста начала собирать новые доказательства. Фотографировала наш угол, фиксировала отсутствие доступа к детской комнате, записывала в блокнот каждый случай нарушения наших прав: отключение горячей воды «на профилактику» именно в мой час уборки, «случайную» порчу наших продуктов. Это была изматывающая партизанская война.
Однажды вечером, когда я читала Максиму сказку, распахнулась дверь в гостиную. На пороге стояла Ольга.
— У нас завтра важные гости. Вам здесь ночевать неудобно. Съездите к своей подружке на ночь.
Я отложила книгу.
— Мы никуда не поедем, Ольга. Это наше место жительства по решению суда.
— Ваше? — она фыркнула. — Вы тут как собаки на сене. Нельзя же так неудобнять людей!
— Вы сами создали эти неудобства, выгнав нас на улицу, — спокойно ответила я. — И теперь мы имеем право быть здесь. Если вашим гостям не нравится, это ваши проблемы.
Она посмотрела на меня с таким холодным бешенством, что мне стало не по себе. Но она не сказала больше ни слова, развернулась и ушла, хлопнув дверью.
Максим испуганно притих.
— Она очень злая, мама.
— Ничего, сынок. Главное, что мы вместе и мы дома. Пусть злятся.
Но в ту ночь, ближе к полуночи, когда в квартире воцарилась тишина, я услышала странный шум за дверью в гостиную. Щелчок, потом скрип. Я осторожно подошла и нажала на ручку. Дверь не открывалась. Снаружи что-то щёлкнуло — будто в замочную скважину вставили ключ и провернули его.
Меня бросило в жар. Они заперли нас изнутри. Сделали из гостиной камеру.
Первым порывом было начать бить в дверь, кричать. Но я посмотрела на спящего Максима. Шум, скандал, его испуг… Этого они и ждали. Чтобы я сорвалась, показала себя неуравновешенной. Я глубоко вдохнула, достала телефон и сняла на видео запертую дверь, крупным планом показав замочную скважину. Потом отправила запись Сергею Викторовичу с кратким пояснением. Он ответил почти мгновенно, несмотря на поздний час: «Фиксируйте. Утром пишем заявление. Это самоуправство».
Я села на край раскладушки, трясясь от ярости и унижения, и стала ждать утра. За дверью было тихо. Они спали, уверенные в своей безнаказанности. Но в этой тишине я впервые с момента вселения почувствовала не страх, а холодную, решающую уверенность. Они перешли черту. И это была их ошибка. Теперь у меня было не просто моральное право, а конкретный, грубый факт нарушения закона. Факт, который уже не отмахнётся словами о «семейных разборках».
Рассвет застал меня сидящей у двери. В семь утра снаружи послышались шаги, щелчок ключа. Дверь открылась. На пороге стоял Дмитрий, уже одетый для работы.
— Что, не выспались? — с фальшивым участием спросил он.
Я медленно поднялась на ноги, глядя ему прямо в глаза.
— Дмитрий, вы вчера заперли меня с ребёнком в комнате. Это незаконное лишение свободы. У меня есть видеофиксация и скриншот переписки с юристом. Сегодня же будет подано заявление в полицию.
Его самоуверенная ухмылка сползла с лица, сменившись настороженностью. Он не ожидал такой реакции. Он ждал слёз, истерики.
— Это… Это была шутка. Ключ заклинило.
— Об этом вы расскажете участковому, — сказала я ровно и, взяв спящего Максима на руки, прошё мимо него на кухню готовить завтрак.
Стоя у плиты, я чувствовала его тяжёлый взгляд у себя в спине. В воздухе запахло не просто напряжением, а чем-то другим. Страхом. Их страхом. Они поняли, что игра стала серьёзной, и правила теперь устанавливаю не только они.
Это была маленькая, но важная победа. Победа не в суде, а внутри этих стен. Они больше не видели во мне безропотную жертву. Они увидели противника.
Тишина после инцидента с запертой дверью продержалась недолго. Всего два дня. Дмитрий и Ольга ходили по квартире, словно призраки, избегая разговоров, но их молчание было красноречивее любых криков. Я знала — это затишье перед бурей. И я не ошиблась.
На третий день, когда я с Максимом вернулась из детского сада — мне удалось устроить его туда по старому месту жительства, — нас ждала квартира, наполненная ледяным спокойствием. В гостиной сидел Дмитрий. Он не был на работе. Напротив него, в нашем единственном кресле, сидела незнакомая женщина в строгом костюме, с папкой на коленях. Увидев нас, она поднялась.
— Здравствуйте. Вы Анна Соколова?
— Да, это я, — ответила я, инстинктивно притягивая к себе Максима, который спрятался за мою ногу.
— Я специалист органа опеки и попечительства района, Марина Станиславовна. Поступила информация о нарушении прав и законных интересов несовершеннолетнего Максима Соколова. А именно: о ненадлежащих условиях его содержания, отсутствии у ребёнка постоянного места жительства и регистрации, что создаёт угрозу его жизни и здоровью.
Слова падали, как удары молота. Я посмотрела на Дмитрия. Он сидел, откинувшись на спинку дивана, и на его лице играла тонкая, довольная улыбка.
— Кто… кто подал эту информацию? — с трудом выдавила я.
— Обращение поступило от родственника ребёнка, гражданина Дмитрия Игоревича Соколова, который обеспокоен сложившейся ситуацией. Он предоставил доказательства того, что вы с сыном проживаете в условиях, не пригодных для нормального развития: в проходной комнате, без собственной кровати, без места для занятий и игр. Также им указано, что вы не имеете постоянного источника дохода, чтобы обеспечивать ребёнка.
В глазах потемнело. Я крепче сжала руку Максима. Это была та самая угроза, о которой предупреждал Сергей Викторович. Самая страшная.
— Я… У нас есть решение суда о вселении. Мы здесь живём легально. У ребёнка есть всё необходимое: одежда, питание, он ходит в сад. У меня есть временная работа, удалённо. Я всё обеспечиваю.
— Без регистрации? Без собственной комнаты? — мягко, но настойчиво переспросила Марина Станиславовна. — Вы понимаете, мама, мы обязаны реагировать на такие сигналы. Ребёнок должен расти в безопасных и стабильных условиях.
— Безопасных? — во мне что-то ёкнуло. — А вы спросили, почему мы оказались в этих условиях? Нас выгнали из этой же квартиры! Мы ночевали на вокзале! А теперь, когда суд нас вернул, нам создают невыносимые бытовые условия, чтобы мы снова ушли! Вы хотите увидеть «ненадлежащие условия»? Пожалуйста.
Я резко развернулась и повела её в нашу часть гостиной. Показала на раскладушку, на чемоданы с вещами под ней, на учебники Максима, сложенные в коробку из-под обуви. Потом подвела к двери в бывшую детскую.
— Это была комната моего сына. Теперь она заперта. У него нет доступа туда. Это тоже часть «условий».
— Эта комната является кабинетом и местом хранения ценного имущества, — тут же вступил Дмитрий, не вставая с дивана. — Ребёнок может что-то сломать. Мы не можем рисковать.
Марина Станиславовна молча осматривала всё, делая пометки в блокноте. Её лицо ничего не выражало.
— Мама, мне нужно поговорить с Максимом отдельно. Можно?
Сердце упало. Но отказываться было нельзя. Я наклонилась к сыну.
— Иди с тётей, Максимка. Ответь на её вопросы. Не бойся.
Он нехотя отпустил мою руку и позволил специалисту опеки увести его на кухню. Я осталась в гостиной наедине с Дмитрием. Как только за ними закрылась дверь, его маска озабоченного дядюшки упала.
— Ну что, Анна? Поняла, что играть в благородство — себе дороже? — он тихо засмеялся. — Опека — это не суд. Здесь твои бумажки мало что значат. Здесь смотрят на реальное положение ребёнка. А оно, как видишь, плачевное.
— Ты подонок, — прошептала я, не в силах сдержаться. — Ты используешь моего сына как оружие.
— Я забочусь о племяннике, — парировал он. — В отличие от тебя, которая таскает его по ночлежкам и вокзалам. Думаю, после проверки ему найдут место получше. Временную опеку, например, могут оформить на меня. Как на ближайшего кровного родственника, имеющего стабильный доход и жильё.
Холодный ужас сковал мне всё тело. Это был их план. Забрать Максима. Оставить меня без самого главного. Без причины бороться.
В этот момент вернулись Марина Станиславовна и Максим. Он подбежал ко мне и обнял за ноги, пряча лицо.
— Всё хорошо, сынок.
Специалист опеки села, снова открыв папку.
— Беседа с ребёнком состоялась. Жалоб на маму, на голод или холод у него нет. Он привязан к вам. Но факт отсутствия нормальных жилищных условий и регистрации, к сожалению, налицо. Также у меня есть вопросы по вашему доходу.
Я глубоко вдохнула, собираясь с мыслями. Вспомнила всё, что мне говорил юрист.
— Марина Станиславовна. У меня на руках есть решение районного суда о вселении нас в данную квартиру как в единственное пригодное для проживания помещение. Это означает, что государство в лице суда уже признало наше право здесь находиться. Регистрация — формальность, которую я не могу оформить без согласия собственников, то есть Дмитрия Игоревича. Он, разумеется, отказывается. Это часть их давления на меня. Что касается дохода: у меня есть договор на удалённую работу с издательством, я делаю корректуру текстов. Вот копия договора и выписка с карты за последние три месяца. Зарплата небольшая, но достаточная для обеспечения минимальных нужд. Я также состою на учёте в центре занятости. Все документы здесь.
Я подошла к своему чемодану и достала из внутреннего кармана аккуратную папку, которую по совету юриста всегда носила с собой. В ней были собранные копии всех бумаг: судебное определение, трудовой договор, выписки, медицинские карты, даже чеки на покупку детской одежды. Я протянула её специалисту.
Та, явно удивлённая такой подготовленностью, стала внимательно изучать документы. Дмитрий насупился. Он не ожидал, что у меня всё будет так систематизировано.
— Вы подали заявление о признании права собственности? — уточнила Марина Станиславовна, увидев копию искового заявления.
— Да. Следующее заседание через две недели. Это наша единственная возможность получить нормальное жильё и стабильность для ребёнка. Лишать меня сейчас сына — значит, обречь его на стресс разлуки с матерью и оставить его в семье людей, которые ради жилплощади готовы на всё, включая ложь в органы опеки.
— Это клевета! — вскочил Дмитрий.
— А факт запирания матери с ребёнком в комнате — это что? — спокойно спросила я. — Заявление в полицию уже подано. Номер и дата вот здесь.
Я показала в своей папке копию талона о принятии заявления. Марина Станиславовна переводила взгляд с меня на Дмитрия, и в её глазах постепенно менялось выражение. С профессиональной холодности на понимание всей подоплёки.
— Я вижу, ситуация сложная и носит конфликтный характер, — сказала она наконец, закрывая папку. — На основании беседы с ребёнком и предоставленных документов, оснований для немедленного изъятия несовершеннолетнего из семьи я не вижу. Ребёнок ухожен, накормлен, привязан к матери. Однако жилищный вопрос действительно требует скорейшего решения. Я рекомендую вам ускорить судебный процесс. С моей стороны будет составлен акт обследования условий жизни с указанием всех выявленных обстоятельств. Он может быть приобщён к материалам вашего дела в суде.
Дмитрий побледнел.
— Как это? Она же живёт в ужасных условиях!
— Условия, гражданин Соколов, созданы, в том числе, и вашим противодействием исполнению судебного решения, — строго сказала специалист. — Это тоже будет отражено. До свидания.
Она кивнула мне, погладила по голове Максима и вышла. Мы стояли, слушая, как за ней закрывается входная дверь.
В гостиной повисла гробовая тишина. Дмитрий медленно повернулся ко мне. Его лицо исказила злоба.
— Ты думаешь, ты выиграла? Это только начало. Увидишь, чем это для тебя кончится.
— Я уже вижу, чем это кончается для тебя, — тихо ответила я, прижимая к себе испуганного сына. — Ты показал своё истинное лицо. И опека это увидела. Теперь игра пойдёт по другим правилам.
Он ничего не сказал, лишь с силой хлопнул дверью, выходя из гостиной. Мы остались одни. Максим заплакал, тихо, почти беззвучно.
— Мама, я не хочу жить с дядей Димой. Я хочу с тобой.
— Никто нас с тобой не разлучит, сынок. Никто, — шептала я, целуя его в макушку, а сама смотрела на закрытую дверь. Страх отступил, оставив после себя стальную, непоколебимую решимость. Они ударили ниже пояса, по самому больному. И проиграли этот раунд. Теперь я знала — пощады не будет. Ни с их стороны, ни, тем более, с моей.
Прошла неделя после визита опеки. Относительное затишье было обманчивым. Дмитрий и Ольга почти не разговаривали с нами, их тишина была тяжёлой, наэлектризованной. Я пыталась работать над корректурой текстов, пока Максим был в саду, но концентрации не было. Каждый скрип двери, каждый шаг в коридоре заставлял меня внутренне сжиматься, ожидая новой подлости.
Она пришла не из квартиры, а по почте. Конверт с гербом районного суда.
Я вскрыла его дрожащими руками. Это был ответ Дмитрия и Ольги на наш иск. Толстая пачка бумаг. Помимо стандартных возражений, там лежало ходатайство о приобщении к делу новых доказательств и встречное исковое заявление. Я пробежала глазами по знакомым юридическим штампам, и кровь отхлынула от лица.
Они требовали признать за мной долг перед Дмитрием Игоревичем Соколовым в размере восьмисот тысяч рублей. Основание — расписка, якобы выданная мной полгода назад, в день получения «крупной суммы наличными для лечения сына и погашения долгов мужа». Прилагалась ксерокопия этой расписки. Размашистый, незнакомый мне подчерк, но подпись внизу… Подпись была очень похожа на мою. Буква «А» с характерным завитком, росчерк.
Я уставилась на листок, не веря своим глазам. Этого я не ожидала даже в самом страшном сне. Они не просто отбивались — они перешли в наступление, атаковали с самой непредсказуемой стороны. Если суд поверит в этот долг, мои шансы на долю в квартире таяли на глазах. Всё можно было бы обратить в счёт этого «займа». Мы оказались бы должны им.
Максим спал, свернувшись калачиком на раскладушке. Я вышла на балкон, кутаясь в старый кардиган, и набрала номер Сергея Викторовича. Было уже поздно, но он ответил почти сразу.
— Сергей Викторович, это Анна. Получила встречный иск. Там… там расписка от моего имени на восемьсот тысяч.
На том конце провода повисла короткая пауза, затем я услышала глухой выдох.
— Предполагал, что пойдут по пути материальных претензий. Признайтесь честно: вы когда-либо брали у Дмитрия деньги? Любую сумму? Или у мужа вашего могли быть перед ним долги, о которых вы знали?
— Никогда! — прошептала я яростно. — Егор никогда не занимал у брата крупные суммы, они и отношения-то не такие близкие были. А уж после его смерти… Да я бы скорее на улицу вышла, чем попросила у него копейку! Этой расписки я в глаза не видела!
— Спокойно, спокойно. Значит, речь идёт о подлоге. Это серьёзно. Встречный иск — это тактика, чтобы запутать суд, оттянуть время и создать вам образ неблагодарной и корыстной родственницы, которая не только претендует на жильё, но ещё и должник. Фактически это попытка дискредитировать вас морально.
— Но подпись… Она очень похожа.
— Анна, я ещё не видел оригинал. По копии судить сложно. Но даже хорошую подделку можно выявить почерковедческой экспертизой. Для этого нужны эталоны — ваши подлинные подписи и образцы почерка за тот период, к которым датирована расписка. Что-то у вас есть? Заявления, квитанции, что угодно?
Я лихорадочно соображала.
— Да. У меня осталась старая трудовая книжка с моими заполненными страницами. Есть несколько заявлений на отпуск, которые я писала от руки на прошлой работе. Они датированы прошлым годом. И… дневники. Я иногда веду от руки.
— Отлично. Это нам подходит. Но нужно понимать: экспертиза — процесс долгий и дорогой. Суд может назначить её за наш счёт. Готовы ли вы к этому?
Я прикусила губу. Деньги, которые я копила с каждой зарплаты на будущую съёмную комнату, таяли. Но выбора не было.
— Готова. Что делать дальше?
— Во-первых, не паниковать. Во-вторых, завтра с утра привозите мне все эти документы и копию встречного иска. Мы подготовим возражения и ходатайство о назначении почерковедческой экспертизы. Ваша задача — найти как можно больше образцов вашего почерка именно за тот период. Вспомните всё: записи в поликлинике, расписки в детском саду, даже списки продуктов. Всё имеет значение.
— Хорошо. Я перерою все коробки у Лены.
— И ещё один момент, Анна. Теперь ваша главная задача — не реагировать на провокации. Они будут пытаться вывести вас из равновесия. Любая ваша резкая реакция может быть использована против вас как подтверждение вашей «неадекватности» и «вспыльчивости», которая якобы мешает конструктивному диалогу. Держитесь холодно и официально. Вы — не родственники, вы — процессуальные противники. Запомните это.
Я вернулась в комнату, села на пол рядом со спящим сыном и снова уставилась на копию расписки. Гнев и чувство полной беззащитности сменяли друг друга. Они не просто хотели квартиру. Они хотели растоптать меня окончательно, представить вором и попрошайкой. Восемьсот тысяч… Сумма, которую я в жизни в руках не держала.
Утром, отведя Максима в сад, я поехала к Лене. В её кладовке стояли две коробки с нашими вещами, которые она успела вывезти из квартиры до моего изгнания. Мы с ней перерыли их вдвоём. Среди книг, детских рисунков и старых фотографий я нашла сокровища: блокнот с рецептами и списками покупок за прошлый год, заполненную мной анкету из поликлиники, открытку бабушке, которую Максим диктовал, а я записывала. Каждая строчка, каждая закорючка была теперь оружием.
Когда я привезла всё это Сергею Викторовичу, он внимательно просмотрел образцы.
— Хорошо. Этого должно хватить для назначения экспертизы. Теперь пишем ходатайство. И встречное заявление о признании этой расписки недействительной, как составленной с целью введения суда в заблуждение.
Пока он диктовал текст, который его помощница печатала, я смотрела в окно. Была уже поздняя осень, с деревьев облетали последние листья. Всё увядало, замирало в ожидании зимы. Как и наша жизнь — в ожидании суда.
Вернувшись «домой», я застала Ольгу на кухне. Она мыла посуду, напевая под нос. Увидев меня, она обернулась, и на её лице расплылась сладкая, ядовитая улыбка.
— Получила бумажки из суда? Небось, удивилась? А то думала, что всё так просто будет — пришла и отобрала? Жизнь, детка, штука сложная. Иногда за чужое добро приходится платить. И с процентами.
Я поставила сумку на стол, развернулась к ней. Вспомнила слова юриста: холодно и официально.
— Ольга, все ваши претензии мы рассмотрим в установленном законом порядке в рамках судебного заседания. Личных комментариев у меня к вам нет.
Её улыбка сползла.
— Ой, как серьёзно-то! Заговорила как по бумажке. Тренируешься? Не поможет. Расписка у нас на руках, и она настоящая. Все видели, как ты деньги брала.
— Кто именно «все»? — спокойно спросила я, глядя ей прямо в глаза.
— Я… Ну, я видела! И Дима видел!
— Отлично. Ваши показания будут очень интересны суду и эксперту. Особенно когда вас попросят указать, куда я потратила эти восемьсот тысяч, и предъявить доказательства их снятия со счёта Дмитрия. Банковская выписка — вещь упрямая.
Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли. По её лицу пробежала тень сомнения, даже страха. Они, видимо, не рассчитывали, что я сразу пойду в контратаку и заговорю о банковских выписках и экспертизах. Они думали, я запаникую, начну рыдать и умолять.
— Врёшь ты всё, — глухо бросила она и, вытирая руки, вышла из кухни.
Я осталась одна. Руки дрожали, но на душе стало легче. Я впервые увидела в её глазах не злорадство, а неуверенность. Они сделали рискованный ход, подделав документ. А значит, сами дали мне шанс их поймать.
Вечером, укладывая Максима, я думала о том, что сказала Ольге про банковскую выписку. Это была не просто догадка. Это было направление удара. Если Дмитрий не снимал такую сумму, его ложь станет очевидна. А если снимал… нужно будет доказать, на что он её потратил. Игра стала сложной и опасной для них самих.
Я прикрыла глаза, слушая ровное дыхание сына. Впереди была экспертиза, новые заседания, новые испытания. Но впервые за долгое время я почувствовала не только жертву, но и охотника. Они открыли новый фронт, и на этом фронте у них было уязвимое место. Фальшивка.
И я знала, что теперь мне нужно сделать только одно — не спускать с неё глаз и бить точно в цель.
Экспертиза была назначена. Тяжелые, наполненные томительным ожиданием дни потянулись, как смола. Каждая минута в квартире была испытанием. Дмитрий и Ольга, почуяв, что их блеф с распиской может быть раскрыт, стали еще более изощренными. Они не кричали, не хлопали дверьми. Их месть стала тихой, холодной и точечной.
Однажды утром я не нашла в холодильнике молока для Максима. Моя пачка, стоявшая отдельно, исчезла. На мои вопросы Ольга лишь пожимала плечами: «Наверное, ты сама выпила и забыла». Другой раз, вернувшись с прогулки, мы обнаружили, что наша раскладушка залита водой — якобы «случайно» пролили цветок. Пришлось сушить матрас у батареи всю ночь.
Но главной мишенью стал Максим. Его игрушки, которые он старательно складывал в свою коробку из-под обуви, начали пропадать или ломаться. Сначала пропал маленький пластмассовый самолетик, любимый с прошлого года. Потом у плюшевого зайца оказалась оторвана лапа. Максим плакал тихо, по ночам, чтобы «не злить тетю Олю». Я шила, клеила, утешала, а внутри всё закипало от бессильной ярости. Я свято соблюдала правило «не реагировать», но с каждым днём это давалось всё труднее.
Кульминация наступила в пятницу. В этот день должны были прийти результаты экспертизы по почерку, и напряжение висело в воздухе, как перед грозой. Дмитрий уехал по делам, Ольга, как обычно, ходила по квартире, громко разговаривая по телефону, жалуясь кому-то на «нахлебников».
Максим, вернувшись из сада, был рассеянным и грустным. Он молча поиграл с оставшимися солдатиками, потом подошел ко мне, сидевшей с ноутбуком.
— Мам, а где мой чемоданчик? Тот, синий, с машинками?
Чемоданчик — это была его детская гордость, подарок отца на прошлый день рождения. Туда он складывал самое ценное: несколько фигурок из киндер-сюрприза, новую машинку-трансформер, которую купила Лена, и цветные мелки. Он всегда ставил его в угол нашей части комнаты, под раскладушку.
— Он должен быть на своём месте, сынок.
— Его нет.
Холодок пробежал по спине. Мы оба опустились на колени, заглянули под кровать, отодвинули чемодан с нашими вещами. Ничего. Я подняла глаза и увидела Ольгу. Она стояла в дверях гостиной, опершись о косяк, и смотрела на наши поиски с плохо скрываемым удовольствием.
— Ольга, вы не видели синий детский чемоданчик Максима? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Чемоданчик? — она сделала удивлённое лицо. — А, этот старый пластиковый хлам? Видела. Выбросила.
Мир на секунду уплыл из-под ног.
— Вы… что?
— Выбросила, — повторила она чётко, наслаждаясь эффектом. — Он же весь поцарапанный, крышка отходит. Рассадник заразы. Я детям своим такое в руки не дам. У нас гигиена в доме на первом месте.
Максим, услышав это, ахнул, и его лицо исказилось от горя. Он бросился к Ольге, заговорил сквозь слёзы:
— Это мой чемодан! Там мои машинки! Там папин подарок! Верни!
— Не приставай, — отмахнулась она. — Мусор надо вовремя выносить. Вот я и вынесла.
В этот момент во мне что-то порвалось. Невидимая струна, которая всё это время сдерживала адреналин, ярость, отчаяние, лопнула с тихим, звонким звуком. Я увидела, как мой сын, мой мальчик, который уже пережил смерть отца, ночь на вокзала, травлю в собственном доме, плачет над выброшенной игрушкой. И его обидчица смотрит на это с высокомерным равнодушием.
Я встала. Медленно. Весь мир сузился до фигуры этой женщины в дверном проёме.
— Поднимите его, — сказала я тихим, хриплым голосом, который сама не узнала. — Сейчас же. Из мусорного бака. И принесите сюда.
— Ой, испугали! — фыркнула Ольга. — Уже давно мусоровоз увез. Расслабься.
Это было последней каплей. Я сделала шаг вперёд. Не для драки. Нет. Я просто шла на неё, не в силах больше контролировать то, что вырывалось наружу.
— Вы… вы тварь, — прошептала я, и слова казались выжженными на языке. — Вы выгнали вдову и сироту на улицу. Вы пытались отобрать у меня сына. Вы подделывали документы. Но этого вам мало, да? Вам обязательно нужно было растоптать память его отца? Разбить последние игрушки? Вы что, совсем не люди?
Голос мой крепчал с каждым словом, превращаясь в крик. Крик, в котором была вся боль последних месяцев.
— Ты совсем охренела! — закричала в ответ Ольга, отступая на шаг. — Я тебе сейчас полицию вызову! Сумасшедшая!
— Вызывай! — заорала я, уже не сдерживаясь. — Вызывай прямо сейчас! Пусть приедут и увидят, в каких условиях ты держишь ребёнка! Пусть узнают, как ты выкидываешь его вещи! Пусть спросят у соседей, как вы нас запирали! Вызывай!
Я не кричала. Я выла. Это был первобытный вопль несправедливо обиженного существа. Слёзы текли по моему лицу ручьями, но я даже не замечала их. Максим в ужасе притих у моих ног.
Ольга, бледная, тыкалась в экран телефона. Через минуту в квартире раздался резкий, пронзительный звонок в дверь. Соседи. Потом ещё один. Чей-то встревоженный голос за дверью:
— У вас там что случилось? Откройте!
Я, не отрывая взгляда от Ольги, пошла и открыла дверь. На площадке стояли соседка снизу, баба Галя, и пожилой мужчина с верхнего этажа.
— Анна, что такое? Крики, ор… Ребёнок плачет!
— Они выкинули вещи моего сына, — сказала я, и голос снова стал тихим и пустым. — Последнее, что ему от отца осталось. В мусоропровод.
Баба Галя с укором посмотрела на Ольгу, появившуюся в коридоре.
— Оль, ну как же так-то? Ребёнок ведь…
— А вы не лезьте не в своё дело! — огрызнулась та, но уже без прежней уверенности.
— Всё в порядке? — раздался новый голос. На лестничную клетку поднимался участковый, молодой парень в форме. Видимо, кто-то из соседей всё же успел набрать 02.
И тут Ольга, как актриса, переменилась в лице. Её черты исказились напускным страданием.
— Офицер, спасите! Эта женщина на меня набросилась! Угрожала! Я в своём доме не чувствую себя в безопасности!
Я ничего не сказала. Я просто опустилась на корточки перед плачущим Максимом и обняла его, прижала к себе, закрывая его от всех этих взглядов, от этого цирка. Его маленькое тельце судорожно вздрагивало.
Участковый, оглядев ситуацию, вздохнул. Он видел истеричную Ольгу, и меня — тихую, с мертвенным лицом, прижимающую к себе ребёнка, и соседей, качающих головами.
— Давайте всё по порядку, — строго сказал он. — Кто здесь проживает? Что произошло?
Пока Ольга визгливо что-то объясняла, я подняла глаза. Я смотрела не на неё, не на участкового. Я смотрела на открытую дверь нашей бывшей детской, откуда выглядывала новенькая лампа на компьютерном столе Дмитрия. И в тот момент я поняла с кристальной ясностью: так больше не может продолжаться. Ни одного дня. Ни часа.
Эта сцена, этот крик, этот вызов полиции — не поражение. Это был щелчок. Переключатель. Внутри меня что-то сломалось окончательно, но не воля, а последние остатки иллюзий. Иллюзий о том, что можно как-то договориться, перетерпеть, пережить.
Война, о которой говорил юрист, перестала быть метафорой. Она стала реальностью. И в этой реальности пора было перестать обороняться.
Окончательное судебное заседание было назначено через три недели после того инцидента. Эти три недели я прожила на автомате. После вызова полиции, который закончился составлением протокола об административном правонарушении для Ольги (мелкое хулиганство) и актом об обследовании условий для ребёнка, в квартире воцарился ледяной покой. Нас словно не существовало. Дмитрий и Ольга затаились, понимая, что любое движение теперь будет использовано против них. Мы превратились в призраков, молча сосуществующих на одной территории.
За день до суда Сергей Викторович пригласил меня в офис. На его столе лежали две папки.
— Завтра решающее заседание, — сказал он без предисловий. — У нас есть всё. Результаты почерковедческой экспертизы: подпись на расписке выполнена не вами. С высокой долей вероятности. Это раз.
Он отодвинул первую папку и открыл вторую.
— Два: по нашему ходатайству суд истребовал у Дмитрия Соколова выписки по его счетам за весь прошлый год. Никакого снятия восьмисот тысяч рублей, ни даже ста тысяч, в период, указанный в расписке, не было. Было несколько снятий на мелкие суммы, не более тридцати тысяч. Его объяснение, что деньги были взяты из домашней кассы, «из-под матраса», суд, полагаю, не устроит. Особенно учитывая, что в тот же период он взял потребительский кредит. Люди не берут кредиты, когда у них под матрасом лежит миллион.
Он закрыл папку и посмотрел на меня.
— Три: акт органа опеки и протокол из полиции рисуют не лучшую картину поведения ответчиков. Показания соседей, которые мы, кстати, тоже приобщили, подтверждают систематическое создание вам невыносимых условий. У суда есть все основания удовлетворить наш иск в полном объёме: признать за вами право собственности на ½ долю в квартире, как за супругой наследодателя, и обязать Дмитрия Соколова выплатить вам компенсацию за пользование вашей долей за всё прошедшее время. Вы готовы?
Я смотрела на ровные стопки бумаг, в которых была законсервирована вся наша боль, весь страх, вся унизительная борьба за каждый сантиметр пространства.
— Я готова, — ответила я. И впервые за многие месяцы это была не бравада, а тихая, непоколебимая уверенность.
Зал суда на следующий день был почти пуст. Из наших «родственников» присутствовал только Дмитрий. Ольга, как позже выяснилось, «плохо себя чувствовала». У Дмитрия был вид загнанного зверя: осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами. Он избегал моего взгляда.
Процесс шёл своим чередом. Судья, та же усталая женщина, зачитала результаты экспертизы. Прозвучали наши ходатайства, показания свидетелей. Адвокат Дмитрия пытался что-то оспаривать, говорил о «добровольной выписке», о «долге семьи», но его аргументы рассыпались, как карточный домик, при предъявлении банковской выписки. В какой-то момент Дмитрий, не выдержав, резко встал.
— Она всё врет! Она хочет нас оставить на улице!
— Гражданин Соколов, садитесь и не нарушайте порядок, — холодно остановила его судья. — У вас будет слово в прениях.
Прения были короткими. Сергей Викторович говорил чётко, по делу, без эмоций. Адвокат Дмитрия что-то бормотал о «сохранении семьи» и «возможности мирового соглашения». Мировое соглашение. После всего.
Судья удалилась в совещательную комнату. Мы ждали. Минут сорок. Я сидела, глядя на свои руки, сложенные на коленях. Не молилась. Просто ждала. Дмитрий, сидевший в другом конце зала, курил в тамбуре, его было видно через стеклянную дверь.
Когда судья вернулась и села на место, в зале стало так тихо, что был слышен гул трансформатора за окном.
— Решением суда, — начала она монотонным голосом, — исковые требования Анны Игоревны Соколовой удовлетворить. Признать за Анной Игоревной Соколовой право собственности на ½ долю в квартире по адресу… Обязать Дмитрия Игоревича Соколова выплатить Анне Игоревне Соколовой компенсацию за неосновательное обогащение и пользование её долей в размере… Взыскать с Дмитрия Игоревича Соколова в пользу Анны Игоревны Соколовой судебные расходы и стоимость экспертизы…
Дальше я не слышала. Звон стоял в ушах. Я видела, как Сергей Викторович обернулся ко мне и кивнул. Видела, как Дмитрий, не дослушав, резко встал и, не глядя ни на кого, вышел из зала, громко хлопнув дверью.
Победа. Абсолютная и безоговорочная.
Но когда мы вышли на улицу, где уже падал первый мокрый снег, я не чувствовала ни радости, ни торжества. Была только глубокая, всепоглощающая усталость. Пустота.
— Вы выиграли, Анна, — сказал Сергей Викторович, поправляя портфель. — Теперь нужно будет пройти процедуру регистрации права, получить компенсацию. Если он откажется платить, будем работать через приставов. Но юридически квартира наполовину ваша. Поздравляю.
— Спасибо, — выдавила я. — Без вас… я не знаю.
— Знаете, — он на мгновение задумался. — В таких историях никогда не бывает победителей. Есть те, кто выжил. Вы выжили. А это уже много.
Через неделю Дмитрий через своего адвоката предложил выкупить его долю. Цену назвал заниженную, рыночную, видимо, желая поскорее развязаться и уехать. Я, проконсультировавшись с юристом, согласилась. Взять ипотеку на остаток суммы мне помогла Лена, дав недостающие деньги в долг. Я не хотела больше ни дня делить с ними крышу. Ни часа.
В день, когда мы подписали окончательные бумаги о продаже, я пришла в пустующую квартиру. Они уже вывезли свои вещи. Стояла гулкая пустота. На полу в гостиной валялся окурок, в углу бывшей детской — осколок разбитой рамки от их фотографии. Я прошлась по комнатам, которые когда-то были наполнены нашими с Егором смехом, потом — плачем Максима, потом — ненавистью.
Мы победили. Мы остались в этой квартире. Теперь она была полностью нашей.
Но когда я зашла в ту самую детскую, с уже содранными серыми обоями, и представила, как буду красить стены заново, копаться в коробках с нашими уцелевшими вещами, меня охватило не чувство дома, а тяжелое, давящее безразличие.
Я вернулась к Лене, где мы с Максимом дожидались окончательного расселения. Он играл на полу, расставляя солдатиков. Увидев меня, спросил:
— Мам, мы едем домой?
— Да, сынок. Скоро поедем.
— А дядя Дима и тётя Оля больше не придут?
— Нет. Больше никогда.
Он кивнул, удовлетворённый, и продолжил игру. Для него это было важно. Для меня же «дом» куда-то исчез. Осталась квартира. Кусок жилплощади, отвоеванный в тяжелейшей битве. Место, где каждый угол будет напоминать об унижении, о страхе, о том, как низко могут пасть люди, называющие себя семьёй.
Я села на стул у окна и смотрела, как темнеет. Я выиграла суд. Получила жильё. Сохранила сына. Но что-то во мне навсегда сломалось. Та простая, тёплая вера в то, что родная кровь — это защита, опора, что свои не предадут, — умерла. Её вытравили, как вытравливают краску со стен. Остался холодный, трезвый расчёт и знание, что в мире есть такая жестокость, с которой нужно уметь бороться. Но радоваться этой победе не хотелось. Хотелось просто молчать. И надеяться, что когда-нибудь эти стены перестанут быть полем боя и снова станут просто домом. Для моего сына. Возможно, когда-нибудь и для меня.
Шёл второй месяц нашей жизни в пустой квартире. Зима окончательно вступила в свои права, за окном кружила метель, а стены нашей трёшки гудели от сквозняков. Теперь это была наша трёшка. Официально, юридически и даже фактически. Ключи лежали в моей сумочке, в ящике стола, на крючке в прихожей. Но слово «дом» по-прежнему не поворачивалось язык.
На деньги, вырученные от продажи доли Дмитрия и взятые в долг у Лены, я сделала самое необходимое: вставила новые стеклопакеты, чтобы не дуло, купила две кровати, холодильник и плиту. Остальное приходило понемногу: старый диван с рук, который Лена помогла перетянуть, книжные полки из распродажи, простенький стол для Максима.
Комнату, ту самую, детскую, я оставила на потом. Мы с сыном пока спали вместе в самой маленькой спальне. Наши голоса и шаги гулко отдавались в пустых комнатах, и эта эхо-пустота была громче любого шума.
Максим, как ни странно, адаптировался быстрее меня. Для него пространство, где его не обижают, где можно разложить игрушки и не бояться, что их выбросят, уже было раем. Он бегал по коридору, радуясь, что никто не кричит «не шуми!», и с упоением выбирал обои для своей будущей комнаты на планшете.
— Мам, смотри, с динозаврами! Или вот, с космосом. Ты как думаешь?
— Выбирай сам, сынок. Твоя комната — твой выбор.
— А ты тогда какую выберешь?
— Я… Я пока не решила. Мне и так нормально.
Это была правда. Мне было «нормально». Так же, как бывает нормально после тяжелой болезни, когда нет сил ни на что, кроме тихого лежания и созерцания потолка. Я работала удалённо, водила Максима в сад, ходила в магазин, готовила. Жила на автопилоте. Победа не принесла облегчения, она принесла опустошение. Как будто все эмоции — страх, ярость, отчаяние, адреналин — были израсходованы до последней капли, и теперь внутри зияла тихая, бесцветная пустота.
Однажды вечером, когда Максим уже спал, раздался звонок в дверь. Я вздрогнула. Этот звук всё ещё заставлял сердце биться чаще. За дверью стояла Лена с огромным пакетом в руках и виноватой улыбкой.
— Не пугайся, это я. Привезла тебе кое-что. Пирог, домашний. И кое-какие мелочи.
Я впустила её. Она прошла в пустую гостиную, огляделась и свистнула.
— Ничего себе простор! Прямо как после бомбёжки, конечно, но потенциал… Огромный!
Она разгрузила пакет на новый, ещё пахнущий древесиной кухонный стол: пирог с капустой, несколько банок домашних солений, пакет с детскими носками и набор цветных карандашей для Максима.
— Лен, тебе не нужно… Ты и так столько сделала.
— Заткнись, — мягко сказала она, ставя чайник. — Я не для тебя. Для Макса. Хочу, чтобы у него тут было уютно. А для этого его маме нужно прийти в себя. А то ходишь, как тень.
Я села на стул, обхватив руками себя.
— Я не знаю, как, Лен. Вроде всё. Дали приговор, деньги получила, ключи у меня. Всё отлично. А внутри… пусто. И тишина. Такая громкая тишина, что в ушах звенит. Я даже радоваться не могу. Смотрю на сына, он счастлив, а я… как будто замороженная.
Лена села напротив, положила свои тёплые, работящие руки поверх моих ледяных.
— Анна, ты год провела в состоянии осады. В постоянном стрессе, в режиме выживания. Организм, психика — всё было мобилизовано на одну цель: выстоять, победить. А теперь война закончилась. Надо перестраиваться на мирную жизнь. На это нужно время. Ты не робот, чтобы просто переключиться. Даже солдатам после фронта дают прийти в себя.
— А что, если я так и останусь «после фронта»? — прошептала я. — Что, если я разучилась просто жить? Безопасно, спокойно? Я каждую ночь просыпаюсь и прислушиваюсь к шагам в коридоре. Я вздрагиваю от звука хлопнувшей двери у соседей. Я не могу зайти в ту самую комнату, чтобы начать ремонт. Мне кажется, там до сих пор их злость витает.
— Вот и начни с неё, — твёрдо сказала Лена. — С комнаты. Не завтра. Не «когда-нибудь». В эти выходные. Мы с Максимом будем тебе помогать. Сорвём эти серые обои. Выбросим их на помойку, откуда они и взялись. И покрасим стены. Любым цветом. Хоть розовым в горошек. Главное — твоим. Ты должна стереть их следы и оставить свои. Это не просто ремонт, понимаешь? Это ритуал.
Она была права. Как всегда. Я медленно кивнула.
В субботу мы устроили маленькое, почти карнавальное действо. Лена принесла старые газеты, огромное ведро с тёплой водой и шпатели. Максим, облачённый в папину старую футболку, которую я нашла на дне чемодана, прыгал от нетерпения.
— Можно я первый кусок сорву? Можно, мам?
— Можно, — улыбнулась я впервые за долгое время. Искренне.
Мы зашли в комнату. Она была пустой, холодной и по-прежнему враждебной. Серые стены давили. Максим подбежал к самой большой стене, встал на цыпочки и поддел шпателем край обоев. Сначала ничего не получалось. Потом раздался влажный, рвущийся звук, и с стены отстал целый клок серой бумаги, обнажив старую, пожелтевшую замазку.
— Ура! Получилось!
Лена и я присоединились к нему. Мы молча, с каким-то ожесточённым усердием, сдирали слой за слоем. Пыль, клей, куски штукатурки летели на пол. Пот градом катился со лба. С каждым оторванным куском мне становилось легче дышать. Это было похоже на снятие бинтов с зажившей, но всё ещё болезненной раны.
Под серыми обоями местами проступали знакомые очертания. Там, где раньше висел плакат с космосом, осталось яркое голубое пятно. У плинтуса я увидела едва заметную линию, которую мы с Егором провели карандашом, отмечая, как быстро растёт сын. Эти свидетельства нашей прошлой, счастливой жизни, которые они пытались закрасить, проступали, как символы.
Когда последний клок бумаги упал на пол, мы стояли в облаке пыли, уставшие, грязные, но странно просветлённые. Комната была голая, в пятнах, но она была чистой. От их присутствия не осталось ничего.
— Теперь красить? — спросил Максим, вытирая грязную щёку.
— Теперь красить, — подтвердила я. — Цвет выбираешь ты.
Он выбрал. Не розовый в горошек, а глубокий, спокойный синий, как ночное небо. Цвет, в котором тонули звёзды и мечты.
Пока мы с Леной красили, Максим сидел на полу в коридоре и что-то усердно рисовал. Под вечер, когда стены уже сияли свежим, пахнущим краской слоем, он зашёл в комнату и приклеил скотчем свой рисунок на самую видную стену. На нём была изображена наша квартира. Не серая и злая, а цветная. На балконе — я, на кухне — он, а в этой комнате, синей, стояли рядом три фигурки: он, я и папа, нарисованный жёлтым карандашом, как солнце.
Я смотрела на этот рисунок, и ком в горле наконец рассосался, уступив место тёплой, щемящей грусти. Не горькой, а светлой.
— Папа с нами, — серьёзно сказал Максим, глядя на свою работу.
— Да, сынок. Он всегда с нами.
В тот вечер, после того как Лена уехала, я впервые за многие месяцы зашла в гостиную не как в чужую территорию, а как в свою. Я села на диван, завернулась в плед и просто смотрела, как за окном зажигаются огни. Тишина в квартире была прежней, но теперь это была не зловещая, а просто тишина. Возможность дышать. Возможность ничего не бояться.
Война закончилась. И первый, самый трудный день мирной жизни был прожит. Мы содрали обои. Мы покрасили стены. Мы начали заново. Это было мало. И в то же время — всё.