Однажды в апреле в одной очень нефтяной стране решили, что президент - это, в сущности, ошибка системы. Баг. Временное недоразумение, которое пора чинить, пока нефть ещё не убежала.
Президент этот был Уго Чавес. Громкий, наглый, вечно в телевизоре, как заноза в заднице у всех приличных людей с галстуками и инвестиционными планами. Он, сука, говорил, что нефть - венесуэльская. Не «наша общая», не «рынок решит», а именно венесуэльская. И говорил это не шёпотом, а в микрофон, часами, с жестами, стихами и мерзкой привычкой смотреть прямо в камеру, будто разговаривает с бедными. И еще как-то подозрительно улыбался.
А бедные, что характерно, его слушали.
Это, конечно, было недопустимо.
Он отобрал концессии. Поднял налоги. Переименовал армию в «боливарианскую», как будто это не страна, а кружок по исторической реконструкции. Дружил с Кубой, обнимался с Фиделем и вообще вёл себя так, будто ему плевать на мнение международных экспертов.
В какой-то момент стало ясно:
так дальше жить нельзя.
Нужно вернуть нормальность.
А нормальность - это когда президент страны с нефтью либо удобный, либо мёртвый.
План был классический, отработанный, демократический, как гамбургер.
Сначала «мирные протесты».
Потом стрельба - неважно кто стреляет, главное, чтобы кровь была фотогеничной.
Потом телевизор.
Телевизор - ключевой элемент переворота, потому что если тебя не показали - ты не случился.
11 апреля 2002 года часть военных внезапно решила, что Чавес больше не президент. Сам Чавес куда-то делся. По официальной версии - ушёл в отставку. По реальной - его утащили на военную базу и объяснили, что либо он подписывает бумажку, либо у него внезапно случится несчастный случай с демократическими последствиями.
Телевизор тут же показал нового лидера - бизнесмена Кармону. Тот не стал мелочиться:
распустил парламент,
отменил конституцию,
разогнал суды,
и вообще навёл порядок так бодро, что даже самые лояльные демократы охренели от скорости. Масштабная личность, чего уж там.
Мир отреагировал строго по методичке.
Кто-то выразил «обеспокоенность».
Кто-то - «понимание».
А одна крупная держава аккуратно сказала, что произошла «смена власти на фоне кризиса».
Слово «переворот» не использовали.
Плохое слово.
Им пользуются только диктаторы и проигравшие.
Но тут, как всегда, вмешалась реальность.
Чавес оказался не телевизионным долбоёбом.
Его любили бедные. Те самые, которых обычно не считают людьми. И эти люди вышли на улицы. Много. Громко. Зло. Не по сценарию.
Армия начала чесать затылки.
Часть офицеров внезапно вспомнила, что присяга - это не просто красивая херня для парадов.
А телевидение - о ужас - перестало крутить мультики и начало показывать толпы, правда без звука, так, на всякий случай.
Через двое суток Чавес вернулся.
Живой.
Злой.
В форме и громко звенящими яйцами в галифе.
Кармона испарился.
Заявления о демократии - тоже.
История начала откручиваться назад.
Потом, конечно, выяснилось, что протесты были «немного» организованы.
Что НКО знали больше, чем говорили.
Что разговоры о свободе велись в кабинетах с кондиционерами задолго до улиц Каракаса.
Но это всё, разумеется, совпадения.
Как и всегда.
После этого Чавес стал жёстче.
Подозрительнее.
Злее.
Он понял простую вещь: если ты мешаешь большим деньгам, тебя будут убирать красиво, под аплодисменты и с комментариями экспертов.
И с тех пор, когда кто-то говорит, что «в Венесуэле проблемы с демократией», хочется уточнить:
с какой именно?
С той, где президента крадут под телекамеры?
Или с той, где бедные вдруг решили, что имеют право выбирать?
Казалось бы - причём здесь современные разговоры о суверенитете, нефти и плохих лидерах?
Да не.
Вообще ни при чём.