— Пятнадцать тысяч? — Катя медленно опустила на стол пакет с продуктами. — Саш, мы же договаривались — до пяти на всех родителей.
— Это мои деньги, — Саша даже не поднял глаз от телефона. — Я заработал, я потратил.
Катя вытащила из пакета банку консервированного горошка, потом ещё одну. Поставила их в шкаф, стараясь не хлопать дверцей. Третье января, на улице серый снег и сырость, а у неё внутри что-то сжалось в комок.
— Саша, у нас почти восемьдесят тысяч на счету уже. Ещё месяца три — и можем начинать ремонт в ванной.
Он наконец оторвался от экрана.
— Ты можешь не транжирить деньги? Я для мамы коплю, а ты тратишь на какую-то ерунду.
Пакет с макаронами выскользнул из рук Кати и шлёпнулся на пол. Она не стала его поднимать.
— Какую ерунду? Продукты на неделю? Или вчерашние восемьсот рублей на спрей для горла, потому что я третий день хрипю?
Саша поднялся, прошёл на кухню. Открыл холодильник, достал сок, налил себе в кружку.
— Слушай, я просто хочу помочь матери. Это нормально же?
— Цепочка за пятнадцать тысяч — это помощь?
— А что, по-твоему, мне подарить ей китайскую бижутерию? — он сделал глоток. — Она всю жизнь для меня старалась.
Катя подняла пакет с макаронами, положила на полку. Достала из сумки яйца, молоко, хлеб. Руки двигались сами собой, а в голове крутилось одно: всю жизнь старалась, всю жизнь старалась, всю жизнь...
— Саш, мы три года копим на ванную. Там плитка отваливается, плесень на потолке, вода уходит по часу.
— Ну и что? Подождёт ещё год. Зато мама будет рада.
Катя закрыла холодильник. Обернулась к мужу. Он стоял у окна, смотрел на заснеженный двор, и лицо у него было упрямое, непробиваемое.
— А у мамы что, самой денег нет? Она же главная медсестра, у неё зарплата приличная.
— Не твоё дело, на что моя мать тратит деньги! — голос Саши стал резким. — Она мне жизнь дала, воспитала одна. Я ей обязан.
Катя вдруг почувствовала, как устала. Не от сегодняшнего разговора — от всех трёх лет брака, наполненных этими словами: обязан, старалась, одна воспитала.
— Хорошо, — она вытерла руки о джинсы. — Давай я съезжу к Лене, хорошо?
— Вали, — Саша снова уткнулся в телефон. — Всё равно ты меня не понимаешь.
Лена открыла дверь в халате, с младшим сыном на руках. Трёхлетний Артём спал, уткнувшись носом ей в плечо.
— Катька? Что случилось?
— Можно чаю?
— Проходи на кухню. Игорь сейчас из магазина вернётся, он детям сладости обещал.
Катя села за стол, посмотрела на разбросанные по полу игрушки, на холодильник, весь обвешанный детскими рисунками. У Лены всё получилось — муж, дети, своё жильё. А у неё...
— Рассказывай, — Лена пристроила Артёма на диван в комнате, вернулась, достала кружки. — Опять Карина Георгиевна?
— Саша купил ей цепочку за пятнадцать тысяч. На Рождество.
Лена присвистнула.
— Круто. А вам на ремонт когда?
— Вот именно. Он сказал, что я транжирю деньги. Что он для мамы копит, а я трачу.
— Погоди, — Лена села напротив. — То есть он теперь не на ваш ремонт копит, а для свекрови?
— Получается, да.
Они замолчали. С улицы донеслись детские крики — кто-то лепил снеговика во дворе. Пятилетняя Даша Ленина выскочила из комнаты, потребовала печенье, получила две штуки и умчалась обратно.
— Слушай, а помнишь вашу свадьбу? — Лена посмотрела на сестру. — Как Карина Георгиевна тогда Саше намекала про холодильник?
— Помню, — Катя сжала кружку. — Он отдал ей тридцать тысяч. Половину наших свадебных денег.
— Вот именно. Катька, я тебе прямо скажу — у твоей свекрови дар манипулировать. Она всегда знает, что сказать, чтобы Саша чувствовал себя виноватым.
— Я устала, Лен. Каждый праздник — подарок минимум на десять тысяч. День рождения, восьмое марта, Новый год, День медика... А моей маме — три тысячи максимум, потому что у нас же бюджет.
Лена потянулась, достала из шкафчика конфеты, положила на стол.
— Ты с ним говорила?
— Только что. Он считает, что обязан ей всё. Что она жизнь ему дала, воспитала, старалась.
— А то, что наша мама нас тоже воспитала, причём двоих, а не одного, это не считается? — Лена поднялась, подошла к окну. — Мам одна тянула всё после развода. Работала, вкалывала, мы ей сколько раз предлагали помочь — она отказывается. Говорит, что у нас своя жизнь.
Катя кивнула. Ком в горле разрастался, и она боялась, что сейчас расплачется прямо здесь, за столом у сестры.
— Не реви, — Лена вернулась, обняла её за плечи. — Давай подождём Игоря, он умный мужик. Может, что посоветует.
Игорь появился минут через двадцать — высокий, в рабочей куртке, с пакетами в руках. Дети сразу налетели на него, выхватили шоколадки и убежали по своим делам.
— Привет, Катюх, — он стянул куртку. — Что такая грустная?
Лена коротко пересказала ситуацию. Игорь слушал, кивал, потом сел, вытянул ноги.
— Понял. Классическая схема.
— Какая схема? — Катя подняла голову.
— Родитель манипулирует через чувство вины. Мать говорит сыну: я тебе жизнь дала, я ради тебя всё, ты мне обязан. Сын вырастает и не может слово поперёк сказать. Боится, что мать обидится, разочаруется, отвернётся.
— Но она же действительно его воспитала, — Катя неуверенно посмотрела на Игоря.
— И что? Моя мать меня тоже воспитала. Но она никогда не требовала за это оплаты. Понимаешь, в чём разница? Нормальный родитель радуется, когда дети счастливы и самостоятельны. А манипулятор цепляется за это 'ты мне должен' всю жизнь.
Лена села рядом с мужем, взяла его за руку.
— Вопрос в том, готов ли Саша это увидеть.
Катя посмотрела на них — на то, как они сидят рядом, как Лена опирается на плечо Игоря, как он машинально гладит её по руке. Вот это и есть настоящая семья. А у неё что? Постоянная борьба за право быть услышанной?
— Мне пора, — она поднялась. — Спасибо, что выслушали.
— Катюх, ты главное не дай себя в обиду, — Игорь проводил её до двери. — И помни: муж должен защищать жену, а не мать от жены.
***
Домой Катя вернулась поздно вечером. Саша сидел в зале, смотрел какое-то шоу по телевизору. Даже не обернулся, когда она вошла.
— Ужинать будешь? — она прошла на кухню.
— Уже поел.
Катя достала из холодильника вчерашний суп, разогрела. Села за стол, принялась есть, хотя в горло ничего не лезло. За стеной у соседей играла музыка — кто-то праздновал каникулы.
Саша зашёл на кухню, налил себе воды.
— Чего намолчалась к сестре?
— Просто посидели.
— Ага. Обсуждали, какой я плохой, да?
Катя подняла на него глаза.
— Нет. Обсуждали, почему ты считаешь нормальным потратить пятнадцать тысяч на подарок матери, а на наш ремонт денег жалко.
— Опять двадцать пять, — Саша поставил кружку в раковину. — Я же сказал — это мои деньги.
— Хорошо. А общие накопления — это наши деньги?
— Ну, вроде да.
— Отлично. Тогда объясни мне, почему ты два месяца откладываешь часть зарплаты отдельно?
Повисла тишина. Саша замер, потом медленно обернулся.
— Ты роешься в моих вещах?
— Я увидела выписку из банка. Случайно. Она лежала на тумбочке.
— И что?
— Там отдельный счёт. Тридцать пять тысяч. Саша, это что?
Он прошёл в зал, плюхнулся на диван. Катя последовала за ним.
— Я коплю для мамы. Она попросила помочь с ремонтом. Ей нужно сто пятьдесят тысяч.
У Кати земля ушла из-под ног. Она опустилась на кресло напротив.
— Сто пятьдесят тысяч? Это же...
— Я знаю, сколько это. Поэтому и коплю потихоньку. Думал, накоплю хотя бы половину, а остальное возьмём из общих.
— Из наших накоплений на ванную?
— Ну да. Катя, мы же молодые, здоровые. Потерпим ещё год-два. А маме сейчас нужно, строители готовы только в феврале работать. Иначе до лета ждать.
Катя смотрела на мужа и не узнавала его. Это тот самый Саша, который три года назад клялся ей в любви? Который говорил, что они будут строить свою жизнь вместе?
— А почему твоя мама не может сама накопить? У неё зарплата семьдесят тысяч. Это больше, чем у меня.
— Не твоё дело, на что она тратит!
— Моё, если эти траты влияют на нашу жизнь!
Саша вскочил.
— Хватит орать! Моя мать всю жизнь для меня жила! Всё в меня вкладывала! Я ей обязан!
— А мне ты ничего не обязан? — Катя тоже поднялась. — Я твоя жена. Три года мы вместе. Неужели твоя мать важнее меня?
— Она мне жизнь дала!
— И что? Моя мама мне тоже жизнь дала! Но она почему-то не требует от меня квартиры и ремонтов!
Они стояли друг напротив друга, и впервые за три года Катя увидела в глазах мужа что-то холодное, чужое.
— Твоя мать просто другая, — он отвернулся. — А моя заслужила, чтобы сын о ней заботился.
— То есть моя не заслужила?
— Я не это сказал!
— Саша, — Катя сделала шаг к нему. — Давай спокойно. Почему твоя мама не может сделать ремонт постепенно? Накопить сначала, потом начать?
— Потому что у неё возраст уже. Она хочет нормально жить, а не в этой... развалюхе.
— Развалюхе? У твоей матери двухкомнатная квартира в центре! У нас вот ванная разваливается по-настоящему, но нам терпеть можно, да?
Саша прошёл в спальню, хлопнул дверью. Катя осталась стоять посреди зала и вдруг поняла — вот оно. Вот та граница, которую она так боялась увидеть. Он выбрал. Выбрал мать.
Утром четвёртого января Катя проснулась от того, что Саша громко разговаривал на кухне. Она натянула халат, вышла. Муж стоял у окна с телефоном у уха.
— Да, мам, я понимаю... Нет, мам, сейчас не могу... Ну, я же сказал, до конца месяца... Мам, мне надо идти.
Он положил телефон на подоконник, уставился в окно.
— Опять мама звонила? — Катя включила чайник.
— Ага. Спрашивает, когда я привезу деньги.
— И что ты ответил?
— Что пока не могу.
Катя достала две кружки, насыпала заварки.
— Саш, давай договоримся. Ты хочешь помогать матери — помогай. Но из своей зарплаты. Общие накопления не трогаем.
Он обернулся.
— Это нереально. Моей зарплаты не хватит быстро накопить.
— А почему быстро? Почему это так срочно?
— Потому что строители... Ладно, неважно. Просто маме нужны деньги сейчас.
Катя налила кипяток в кружки.
— А на что конкретно деньги? Сто пятьдесят тысяч — это много. Что там делать?
Саша замялся.
— Ну... Кухню с комнатой объединить хочет. Студию сделать. Окна поменять, ламинат положить.
— Студию? — Катя чуть не выронила кружку. — Саш, это же перепланировка! Это не косметический ремонт, это серьёзная работа!
— Ну и что? Мама хочет, чтобы у неё красиво было. Как у людей.
— Как у людей? У твоей матери нормальная квартира! Чистая, уютная!
— Но старомодная. Мама стесняется подруг приглашать.
Катя села за стол. Голова кружилась от этого абсурда.
— Значит, твоя мама стесняется квартиру показывать, а у нас плитка в ванной отваливается — это нормально?
— Ты молодая, тебе не стыдно. А мама в возрасте, ей хочется...
— Ей пятьдесят четыре! Это не старость!
— Но она заслужила!
Катя встала, вылила свой чай в раковину. Пить всё равно не хотелось.
— Хорошо. Скажи тогда честно — мебель тоже входит в эти сто пятьдесят?
Саша отвёл взгляд.
— Ну... Мебель — это отдельно.
— Сколько отдельно?
— Мама хочет новый диван. И кухонный гарнитур.
— Сколько?
— Диван девяносто пять тысяч, гарнитур сто тридцать.
Катя схватилась за спинку стула.
— Двести двадцать пять тысяч на мебель? Плюс сто пятьдесят на ремонт? Саша, это почти все наши накопления!
— Это мои деньги!
— Нет! Это наши деньги! Я тоже зарабатываю! Я тоже три года откладывала каждую копейку!
Саша прошёл мимо неё к двери.
— Мне на работу. Поговорим вечером.
— Нет, — Катя шагнула ему навстречу. — Поговорим сейчас. Я не согласна отдавать наши накопления твоей матери на студию и дорогую мебель. Не согласна.
— Твоё право, — он натянул куртку. — Но я буду помогать матери. С тобой или без тебя.
Дверь хлопнула. Катя осталась стоять на кухне, и впервые за три года брака подумала — а может, это конец?
***
В обед Катя поехала к матери на работу. Вера Ильинична работала кассиром в супермаркете недалеко от дома. Катя дождалась, когда у матери начнётся перерыв, и они вместе спустились в комнату персонала.
— Что-то случилось? — мать сразу всё поняла по лицу дочери.
— Саша хочет отдать все наши накопления его матери. На ремонт.
Вера Ильинична открыла маленький холодильник, достала бутылку воды, налила в две кружки.
— Вот как.
— Мам, а почему ты никогда не просила нас с Леной о помощи?
Мать села на диван, похлопала рядом с собой.
— Садись. Слушай, доченька, я не хочу быть вам обузой. У вас своя жизнь, свои планы.
— Но Карина Георгиевна постоянно просит. И Саша считает это нормальным.
— Каждый родитель сам решает, как воспитывать детей. Я решила, что не хочу, чтобы вы чувствовали себя должными мне. Я вас родила — это был мой выбор. Моя радость.
Катя прижалась к плечу матери.
— А если бы тебе очень нужны были деньги?
— Я бы попросила. Но не последнее. Не то, что у вас на свою жизнь отложено. Катюш, моё счастье — видеть тебя счастливой. А не замученной и несчастной.
— Я не знаю, что делать.
— Ты можешь остаться у меня. Подумать. Отдохнуть.
Катя покачала головой.
— Нет. Я должна с ним поговорить. До конца.
Вечером Катя пришла домой первой. Разогрела вчерашний суп, нарезала хлеба. Саша появился около восьми, усталый, молчаливый.
— Ужинать будешь?
— Давай.
Они ели молча. За окном кто-то запускал петарды — каникулы продолжались, люди веселились.
— Саш, — Катя отложила ложку. — Твоя мама позвонила?
— Да. Три раза.
— И что она говорила?
— Спрашивала, когда я приеду с деньгами. Говорит, строители ждать не будут.
— Саша, скажи честно. Ты действительно считаешь нормальным отдать ей почти четыреста тысяч? Все наши накопления?
Он поднял на неё глаза.
— Это не четыреста. Это сто пятьдесят на ремонт и...
— И двести двадцать пять на мебель. Итого триста семьдесят пять. У нас на счету восемьдесят тысяч. Откуда остальное?
— Я накоплю.
— Сколько ты зарабатываешь? Шестьдесят тысяч. Минус квартплата, минус еда, минус всё остальное. Сколько останется? Тысяч двадцать? Это пятнадцать месяцев копить. Больше года.
— Ну и что? Я готов.
Катя откинулась на спинку стула.
— А я нет. Я не готова год жить впроголодь, чтобы твоя мама сделала себе студию с дорогой мебелью.
— Значит, ты выбираешь себя?
— Я выбираю нашу семью. Наши потребности. Саш, у нас в ванной реально опасно уже! Плесень разрастается, плитка может упасть на голову!
— Подождёт.
— Нет. Не подождёт. Я устала ждать.
Саша резко встал.
— Тогда иди к своей маме! Раз тебе так важны эти деньги!
— При чём здесь моя мама? Речь про нашу жизнь!
— Нет! Речь про то, что ты эгоистка! Моя мать права была!
Катя поднялась тоже.
— Что твоя мать говорила обо мне?
— Ничего. Забудь.
— Нет. Говори. Что она сказала?
Саша отвернулся к окну.
— Она говорила, что ты меня от неё отвлекаешь. Что у меня теперь только ты в голове, а про мать я забыл.
— Я тебя отвлекаю? Серьёзно? Саша, ты каждую субботу у матери проводишь! Каждое воскресенье она звонит по три раза! На каждый праздник мы первым делом едем к ней!
— И что в этом плохого?
— То, что у нас своя семья! Свои планы! Своя жизнь!
— А мать должна сидеть одна?
— Нет! Но она должна понимать, что ты взрослый! Что у тебя жена!
Саша схватил куртку.
— Я не буду это слушать. Поеду к маме.
— Конечно. Беги к маме. Как всегда.
Он хлопнул дверью. Катя осталась стоять на кухне и вдруг поняла — она больше не может. Не может бороться за человека, который сам не хочет меняться.
Пятого января вечером Саша привёз домой Карину Георгиевну. Катя услышала их голоса в прихожей и сжалась. Сейчас начнётся.
— Катенька, здравствуй! — свекровь прошла на кухню, как к себе домой. — Я тут подумала, надо обсудить всё спокойно, по-взрослому.
Катя кивнула. Карина Георгиевна села за стол, Саша устроился рядом с ней.
— Вот, смотри, — свекровь открыла планшет. — Я тут дизайн нашла. Видишь, какая красота? Студия, светлая, просторная.
На экране действительно было красиво — белые стены, большие окна, современная мебель.
— Очень дорого, наверное, — осторожно сказала Катя.
— Ну, да, сто пятьдесят на всё. Но оно того стоит! Вот смотри, диван я выбрала.
Она пролистала каталог. Огромный угловой диван, светло-серый, явно дорогой.
— Девяносто пять тысяч, — свекровь улыбнулась. — Правда, удобный?
— Очень, — Катя посмотрела на Сашу. Он избегал её взгляда.
— И гарнитур вот этот. Сто тридцать тысяч. С техникой.
Катя медленно опустилась на стул.
— Карина Георгиевна, а сто пятьдесят тысяч на что тогда?
— Ну как на что? На строителей, на материалы, на всё остальное.
— То есть помимо ста пятидесяти, вам нужны ещё двести двадцать пять на мебель?
— Ну, да. Нельзя же в новый ремонт старую мебель ставить, правда?
Катя посмотрела на свекровь. На её уверенное лицо, на довольную улыбку. И вдруг увидела — увидела всё то, о чём говорили Лена и Игорь. Манипуляцию. Привычку получать всё, что захочешь.
— Карина Георгиевна, у нас на счету восемьдесят тысяч. Мы копили три года на ремонт в нашей ванной.
— Ну, и что? Ванная подождёт. Вы молодые, здоровые.
— А если не подождёт? Если плитка упадёт? Если плесень даст аллергию?
Свекровь отмахнулась.
— Не драматизируй. Саша мне говорил — ничего страшного там нет.
Катя повернулась к мужу.
— Саша, ты ей рассказывал про нашу ванную?
— Ну... в общих чертах.
— И сказал, что ничего страшного?
— Катя, ну правда же — мы не умрём от этого!
— А твоя мама умрёт без студии?
Карина Георгиевна поджала губы.
— Вот видишь, Саша? Я же говорила, что она против меня настроена.
— Я не против вас, — Катя постаралась сохранить спокойствие. — Я против того, чтобы отдавать все наши накопления.
— Это не ваши накопления, — свекровь повысила голос. — Это Саша заработал! Мой сын! И он сам решает, кому помогать!
— Половину заработала я.
— Ну и что? Ты жена! Ты обязана поддерживать мужа!
— Я поддерживаю. Но не обязана жертвовать нашей жизнью ради вашей студии.
Карина Георгиевна встала.
— Саша, я не буду это слушать. Поехали.
Саша поднялся тоже. Посмотрел на Катю.
— Ты подумай. Хорошо подумай.
Они ушли. Катя осталась сидеть на кухне и вдруг заплакала. Просто сидела и плакала, потому что поняла — бороться бесполезно. Он уже сделал выбор.
***
Шестого января утром Катя проснулась от звонка. Лена.
— Приезжай к маме. Сейчас.
— Что случилось?
— Приезжай. Я уже еду.
Катя оделась, написала Саше СМС — его дома не было, видимо, снова у матери. Поехала.
У Веры Ильиничны уже сидели Лена с Игорем. Мама накрывала на стол — простые бутерброды, фрукты.
— Что происходит? — Катя села рядом с сестрой.
— Я тут посчитала кое-что, — Лена достала блокнот. — Помнишь, Игорь предлагал подсчитать, сколько ты за три года брака потратила на Карину Георгиевну?
— Помню.
— Вот. Подарки на праздники — примерно по десять тысяч, это пять праздников в год, итого сто пятьдесят тысяч за три года.
Катя кивнула.
— Потом — разовые помощи. Телевизор, стиральная машина, путёвка, ещё что-то по мелочи. Это ещё тысяч восемьдесят.
— Продолжай.
— Продукты, которые ты регулярно возишь. По две тысячи примерно раз в две недели. Это двадцать четыре тысячи в год, за три года — семьдесят две тысячи.
Катя слушала и чувствовала, как внутри всё холодеет.
— Итого двести восемьдесят две тысячи рублей. Катюх, это больше, чем у вас на ремонт накоплено.
Вера Ильинична подошла, обняла дочь за плечи.
— Доченька, я не хочу лезть в твою жизнь. Но ты должна понимать — это не помощь. Это использование.
— Но Саша говорит, что обязан...
— Обязан заботиться — да, — Игорь подался вперёд. — Но не в ущерб собственной семье. Катя, ты понимаешь, да? Карина Георгиевна прекрасно может жить на свою зарплату. Но она привыкла, что сын даёт ей деньги. И привыкла манипулировать им через чувство вины.
Катя закрыла лицо руками.
— Я не знаю, что делать.
— Поговори с ним, — Лена взяла её за руку. — Последний раз. Честно, открыто. И если он не услышит — тогда решай.
Домой Катя вернулась вечером. Саша сидел на кухне, смотрел в окно. На столе лежал нетронутый бутерброд.
— Где был? — она села напротив.
— У мамы. Помогал разбирать вещи.
— Понятно.
Они замолчали. На улице запускали новые петарды — завтра Рождество, последний день каникул.
— Саш, мне надо тебе сказать кое-что.
— Слушаю.
— Я не отдам наши накопления твоей матери.
Он сжал челюсти.
— Я понял это ещё вчера.
— И я не считаю правильным ставить родителей выше супругов. Саша, мы — семья. Наша с тобой. И мы должны думать сначала о себе, потом о родителях.
— Значит, ты меня заставляешь выбирать?
— Нет. Я просто говорю, как есть. Если ты хочешь помогать матери — помогай из своей зарплаты. Но общие деньги — это наше. На нашу жизнь.
Саша встал, подошёл к окну.
— Мама сегодня звонила. Сказала, что я предатель. Что она во мне разочарована.
Катя молчала.
— И знаешь, что я почувствовал? — он обернулся. — Облегчение. Впервые в жизни я сказал ей нет. И почувствовал облегчение.
Катя замерла.
— Ты ей отказал?
— Я сказал, что пока не могу дать денег. Что нам самим нужно.
— И что она?
— То, что я тебе сказал. Назвала предателем. Сказала, что не ожидала такого от своего сына.
Он снова сел за стол, опустил голову на руки.
— Но потом мне стало страшно. Вдруг она права? Вдруг я действительно плохой сын?
Катя потянулась к нему, но остановилась.
— Ты не плохой сын. Ты просто взрослый мужчина, у которого своя семья.
— Мне нужно время, — Саша поднял голову. — Чтобы разобраться в себе. Понять, где мои мысли, а где — её голос в моей голове.
— Хорошо.
— Но я не знаю, смогу ли. Всю жизнь я слышал, что обязан ей. Что должен. Что она ради меня всё...
— Саша, — Катя перебила его. — Я не могу ждать бесконечно. Я не могу жить в семье, где я на втором месте после твоей матери.
Он посмотрел на неё долгим взглядом.
— Я понимаю. И не прошу ждать. Просто... дай мне время.
Катя поднялась, пошла в спальню. У двери остановилась.
— Я не ставлю ультиматумов. Просто говорю честно. Подумай.
Она закрыла дверь. Легла на кровать, уставилась в потолок. За стеной слышалось, как Саша ходит по кухне, как открывается холодильник, как льётся вода.
Потом всё стихло.
Катя закрыла глаза. Слёзы текли сами собой, но она их не вытирала. Просто лежала и думала — что же теперь будет? Сможет ли Саша увидеть правду? Сможет ли освободиться от этого груза вины, который мать на него повесила?
Или он так и останется мальчиком, который боится разочаровать маму больше, чем потерять жену?
На кухне Саша сидел в темноте и смотрел в окно. На экране телефона горело сообщение от матери: "Ты меня предал. Я так и знала, что эта женщина тебя от меня отобьёт".
Он выключил экран. Положил телефон на стол. Закрыл глаза.
В голове звучал голос матери: "Я тебе жизнь дала. Я всё для тебя. Ты мне обязан".
Но рядом звучал и другой голос — Кати: "Мы семья. Наша с тобой. Мы должны думать о нас".
Два голоса. Два выбора.
И он до сих пор не знал, какой из них правильный.
Ночь тянулась долго. В разных комнатах лежали два человека, связанных браком, но разделённых стеной непонимания. Оба не спали. Оба думали об одном.
Что будет дальше?
Ответа не было ни у кого.
А за окном падал снег, укрывая город белым покрывалом. Завтра Рождество. Праздник семьи, любви, прощения.
Но не для них. Не этой ночью.
***
Ночь сгустилась над городом, превратив снегопад за окном в бесконечный поток белых помех. В квартире стояла тишина, плотная и вязкая, какая бывает только после тяжелых ссор, когда слова уже закончились, а обида еще висит в воздухе. Саша сидел на кухне, гипнотизируя взглядом черный экран телефона. Катя лежала в спальне, глядя в темноту широко открытыми сухими глазами. Часы в прихожей отсчитывали секунды до наступления Рождества, но праздника не чувствовалось. Только усталость и холодное понимание тупика.
Телефон ожил внезапно. Резкая, вибрирующая трель в три часа ночи прозвучала как выстрел.
Саша вздрогнул, схватил трубку. Катя в спальне тоже приподнялась на локтях, сердце пропустило удар. Ночные звонки никогда не приносят хороших новостей.
— Да? — голос Саши был хриплым.
Он слушал несколько секунд, и Катя, вышедшая в коридор, увидела, как его лицо в свете уличного фонаря становится пепельно-серым.
— Какая больница? Четвертая? — он сглотнул, пальцы побелели, сжимая смартфон. — Да... Да, я понял. Я сейчас буду.
Он опустил руку. Взгляд его был расфокусированным, полным животного страха.
— Мама, — выдохнул он. — Соседка позвонила. Скорая увезла. Говорят, сердце. Подозрение на инфаркт.
В этот момент все обиды, подсчеты денег и споры о ремонте мгновенно испарились, уступив место ледяному ужасу необратимости. Катя молча кинулась в спальню, натягивая джинсы.
— Я с тобой, — коротко бросила она, накидывая свитер.
— Кать, не надо, я сам...
— Одевайся! — она уже совала ему в руки ключи от машины. — Ты сейчас не в том состоянии, чтобы вести. Я поведу.
Они выбежали в морозную ночь. Машина долго не заводилась, чихая стартером, пока наконец мотор не заурчал. Пока они неслись по пустым заснеженным улицам, Саша пытался дозвониться до матери, но телефон был выключен.
— Она же говорила... — бормотал он, глядя на мелькающие огни. — Она говорила, что ей плохо, а я трубку положил. Катя, если с ней что-то случится... это я виноват. Я ее убил этим отказом.
Катя сжала руль. Она хотела сказать, что манипуляции не вызывают инфаркты, но промолчала. Сейчас было не время.
В приемном покое пахло хлоркой и бедой. Заспанная медсестра долго листала журнал.
— Смирнова Карина Георгиевна? В реанимации. Состояние стабильное, но тяжелое. К ней нельзя.
Саша сполз по стене на пластиковый стул, закрыв лицо руками.
— Доктор выйдет? — спросила Катя.
— Ждите утра. И вот еще что, — медсестра протянула им пластиковый пакет с вещами. — Это было при ней. Сумка, телефон, ключи. Оформлять историю болезни надо, нужны паспорт и полис. В сумке их не нашли.
— Они дома, в серванте, — глухо сказал Саша. — В папке с документами.
— Вам придется съездить и привезти. Без полиса мы только экстренную помощь окажем, а дальше проблемы будут.
Катя взяла пакет. Он был тяжелым.
— Поехали, Саш. Нам все равно здесь сидеть не дадут. Возьмем документы и вернемся.
Он кивнул, двигаясь как робот. В его глазах читалась только вина — огромная, пожирающая вина, на которой его мать играла годами, и которая теперь, казалось, получила страшное подтверждение.
Но ни Саша, ни Катя еще не знали, что поездка в пустую квартиру Карины Георгиевны перевернет их жизнь сильнее, чем диагноз врачей. Среди бумаг в старом серванте лежало то, что должно было оставаться тайной до момента, пока деньги не перекочевали бы из кармана Саши в кассу банка. Продолжение >>>