Знаете, городские мы. До мозга костей. Вай-фай, доставка еды, такси по приложению. Но в этом году дернуло нас поехать на Рождество в деревню к бабушке моей подруги, Ленки. Глушь несусветная, Тверская область, деревня в три дома, кругом лес стеной стоит, и снега намело столько, что калитку лопатой час откапывали.
Дом старый, настоящий сруб, пахнет сушеными травами и печкой. Бабушка у Ленки боевая была, но померла год назад, дом пустовал. Мы приехали втроем: я, Ленка и Катя. Набрали вина, еды, думали — атмосферно посидим, свечи пожжем, в Инстаграм фоток наделаем.
Шестое января. Сочельник.
Стемнело рано, часа в четыре уже хоть глаз выколи. За окном метель такая, что воет в трубе, как живая. Сидим мы, глинтвейн варим, и тут Катя говорит:
— А давайте гадать! Ну, Святки же! Самое время.
Ленка посмеялась:
— На валенках, что ли? Кидать через забор? Так там сугробы по пояс, не найдем потом.
— Нет, — говорит Катя, а у самой глаза блестят нехорошо. — Давайте по-настоящему. На зеркалах. "Коридор" делать будем.
Я сразу напряглась. Бабушка мне всегда говорила: "С зеркалами, внучка, не шути. Зеркало — это дверь. Открыть легко, а закрыть, если гость незваный войдет, — не сумеешь".
Но девчонки загорелись. Ленка полезла на чердак, нашла там старое трюмо с мутным стеклом и еще одно зеркало, поменьше, в тяжелой раме.
Подготовили всё, как в интернете написано (хотя связи там почти не было, скриншоты сохранились). Поставили два зеркала друг напротив друга, чтобы они бесконечный тоннель отражали. По бокам свечи зажгли. В комнате свет выключили.
Тишина стала давящая. Только дрова в печке трещат да ветер за окном завывает, будто кто-то когтями по крыше скребет.
— Кто первая? — шепчет Катя.
— Ну ты придумала, ты и иди, — ответила я. Мне было реально страшно. Не панически, а так... животный дискомфорт, когда хочется встать и включить везде свет.
Катя села. Распустила волосы, сняла крестик (так положено). Мы с Ленкой в углу затаились, дышать боимся.
Катя смотрит в этот коридор из огоньков. Минуту смотрит, две.
— Ничего нет, — говорит разочарованно. — Только темнота рябит.
Потом села Ленка. Тоже посидела, пошутила про Бреда Питта, и вышла.
— Ну, твоя очередь, — говорят.
Я отнекивалась, но они давай на "слабо" брать. Села я.
Смотрю в зеркало. А там этот коридор уходит в бесконечность, свечи двоятся, троятся, и чем дальше в глубину, тем темнее этот коридор. И начинает казаться, что он не плоский, а объемный. Что туда можно руку сунуть.
— "Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный", — прошептала я, чувствуя себя идиоткой.
И вдруг пламя свечи дернулось. Хотя сквозняка не было.
В глубине зеркального коридора, где-то в самом-самом конце, что-то шевельнулось.
Я прищурилась.
Там, в двенадцатом или тринадцатом отражении, появилась фигура.
Она была далеко, маленькая совсем. Но она приближалась.
Не шла, а плыла.
— Девки, — шепчу я, не отрывая взгляда. — Там кто-то есть.
— Да ладно?! — Ленка подскочила.
— Тише! — шикнула я.
Фигура становилась ближе. С каждым моим морганием она перескакивала через одно отражение. Вот она в десятом... в восьмом... в пятом...
Это был мужчина. Высокий, в какой-то шубе мехом наружу, как раньше носили, и в шапке высокой. Лица не видно — темно.
Сердце у меня колотилось где-то в горле.
"Суженый?" — мелькнула мысль.
Фигура приблизилась ко второму отражению. И тут я увидела детали.
Шуба была не меховая. Это была шкура. Грубая, с проплешинами. А на голове не шапка... это была форма головы такая. Вытянутая, волосатая.
И он улыбался.
Только улыбка была вертикальная.
Я хотела закричать и накинуть на зеркало платок, как положено, но тело парализовало. Я смотрела прямо в глаза этому существу.
Оно подошло к "поверхности" зеркала. К самому первому отражению. Теперь оно стояло прямо напротив меня, только по ту сторону стекла.
Это было мое отражение.
Я видела себя. Ту же кофту, те же волосы.
Только у моего отражения глаза были абсолютно черные, без белков. И оно улыбалось широкой, хищной улыбкой, полной мелких зубов.
А я в этот момент НЕ улыбалась. Мой рот был открыт от ужаса.
— Чур меня! — заорала я и ударила по зеркалу рукой.
Зеркало не разбилось. Но свечи разом погасли.
В полной темноте мы услышали звук.
Звонкий, отчетливый стук.
Не в дверь. И не в окно.
Стук раздался изнутри зеркала. Стекло вибрировало.
*Тук-тук-тук.*
А потом тихий, вкрадчивый голос, очень похожий на мой, но с хрипотцой:
— Гости на пороге. Отворяй, хозяюшка. Коляда пришла...
Ленка дрожащими руками зажгла свет. Зеркало было целым. Но на поверхности, с той стороны, остался отпечаток ладони. Мокрой и грязной.
И тут в дверь избы, ту, что на улицу ведет, начали ломиться.
Не стучать, а именно ломиться. С рычанием, гиканьем и топотом.
На часах была полночь. Рождество наступило.
Стук был такой, что с потолка посыпалась известка. Дом, казалось, подпрыгивал.
— Открывай! Коляда пришла! Блинов давай! — орали снаружи.
Голоса были разные: один визгливый, бабский, другой бас, гулкий, как из бочки, третий — блеющий.
— Это местные! — выдохнула Катя, нервно смеясь. — Господи, напугали-то как! Деревенские прикалываются. Надо открыть, конфет дать. У нас есть конфеты?
Она пошла к двери, но я схватила её за руку.
— Стой!
— Ты чего? — Катя вырвалась. — Не будь дикаркой. Люди в праздник пришли.
— Посмотри в окно, — прошептала я. — Только свет выключи сначала.
Мы погасили лампу. Ленка подкралась к окну и отодвинула занавеску.
На улице мела метель, но полная луна светила ярко.
Во дворе, перед крыльцом, плясали фигуры. Штук пять или шесть.
Они были одеты в вывернутые тулупы, какие-то тряпки, рогожу. На лицах — маски. Страшные, самодельные: из бересты, с приклеенными бородами из пакли. Один был в маске козла с настоящими рогами, другой — вроде как медведь, третий — с клювом журавля.
Они скакали по сугробам, били в бубны, орали частушки. Вроде бы всё как надо, традиция.
Но было в их движениях что-то неправильное.
Тот, что в маске козла, прыгнул на крыльцо. Прыгнул с места, метра на два вверх, без разбега. И приземлился на перила, балансируя на них, как птица.
Валенки на его ногах выглядели пустыми, болтались. А под ними угадывалось что-то тонкое, узловатое. И ноги... колени у него были выгнуты назад.
Это был не человек в костюме.
— Пустите погреться! — завыл "Козел", прижав морду к стеклу.
Глаз в прорезях маски не было. Там горел желтый огонь.
Ленка взвизгнула и отпрянула, задернув штору.
— Это не Коля! — зашептала она в истерике. — В деревне нет мужиков такого роста! Там одни старики остались!
Удары в дверь усилились. Доски трещали.
— Хозяева скупые! Дверь не отворяют! — запели снаружи хором. Но пение это переходило в собачий лай. — Худо вам будет! Худо!
Щеколда начала медленно подниматься. Кто-то просунул тонкое лезвие или коготь в щель.
Мы кинулись баррикадировать дверь. Подтащили тяжелый комод, стол.
В этот момент что-то с грохотом упало на крышу. Потом еще раз. Они лезли через трубу.
— Заслонку! Закрой заслонку печи! — крикнула я.
Ленка кинулась к печке. Железная дверца топки вдруг распахнулась сама собой, и оттуда повалил черный дым и сажа. И в этом дыму показалась маленькая, черная рука, похожая на куриную лапу, вся в шерсти.
Она шарила по полу, пытаясь ухватиться за кочергу.
Ленка, не растерявшись (деревенские гены проснулись!), схватила чугунную сковородку и со всей дури долбанула по этой лапе.
Раздался такой визг, что у нас заложило уши. Лапа дернулась и исчезла в трубе. Сверху послышалось: "У-у-у, ошпарила, ведьма!".
Мы сбились в кучу в центре комнаты. Вокруг дома ходили. Мы слышали их шаги — тяжелые, хрустящие снегом. Они стучали в каждое окно по очереди.
И самое страшное — они меняли голоса.
— Катенька! — звал голос Катиной мамы из-за окна. — Доча, открой, я заблудилась! Холодно мне!
Катя заплакала, порываясь идти, мы её держали.
— Ира! — это был голос моего бывшего. — Прости меня, пусти!
Это продолжалось вечность. Часа три. Мы читали "Отче наш", путая слова. Свет мы включить боялись, сидели при свечах.
А зеркало... То самое зеркало, которое мы забыли накрыть.
Я старалась на него не смотреть. Но боковым зрением видела: там, в отражении комнаты, сидим не мы втроем.
Рядом с моим отражением, положив руку мне на плечо, стоял тот самый мужик в шкуре. Он смотрел на меня из зеркала и укоризненно качал головой:
— Что ж ты, невеста, гостей не пускаешь? Нехорошо...
Около четырех утра закричал петух. У соседей, через два дома.
Снаружи всё смолкло. Разом. Как отрезало.
Ни топота, ни воя.
Мы просидели так до рассвета. Когда серый зимний свет залил комнату, мы отодвинули комод.
Дверь снаружи была исполосована глубокими бороздами, будто её драли огромными когтями. На крыльце лежали комья грязи, клок серой шерсти и... старая, гнилая козлиная маска, изнутри измазанная чем-то черным, похожим на деготь.
А на снегу не было следов ног. Вообще.
Были только следы копыт. Множество следов, которые уходили не к калитке, а обрывались прямо посреди двора, словно ночные гости улетели в небо.
Мы уехали через час. Бросили всё: еду, вино.
Зеркало мы разбили. Вынесли во двор и расколотили лопатой.
Но знаете, что страшно?
Я теперь дома, в городе. Но когда я прохожу мимо витрин или зеркал в лифте, мне иногда кажется, что мое отражение запаздывает. На долю секунды.
И в глубине своих зрачков я вижу тот самый бесконечный коридор и фигуру в шкуре, которая стала еще ближе.