Он молчал всю мою жизнь.
Когда я приносил пятёрки — молчал.
Когда поступил в институт — молчал.
Когда стал учителем — сказал, что это «блажь».
И только в ночном поезде, когда мы ехали на похороны, он вдруг заговорил.
Голос прорезался сквозь стук колёс так неожиданно, что я вздрогнула. Чай в стакане плеснул на пальцы.
В плацкарте было душно, пахло пылью и чьим-то «Дошираком». Ночники едва горели, выхватывая свисающие простыни и ноги в проходе. Я ехала на боковой нижней. Через проход, в «купейном» отсеке — двое. Отец и сын.
Я это поняла ещё на перроне. Тащили сумки молча, глаза прятали.
Отец — за шестьдесят, крепкий, с седой щетиной. Сразу отвернулся к черному окну. Сын, в мятой рубашке, залез наверх и уткнулся в смартфон.
Всю дорогу они молчали. Тяжело, давяще. Даже за кипятком ходили по очереди, чтобы не толкаться в проходе.
Я уже задремала, когда скрипнула полка. Сын слез.
Устроился перед отцом. На столике дрожали два остывших чая и пакет с пирожками, который так и не открыли.
— Пап, не надо... ну пожалуйста.
Голос у парня был глухой. Не злой, а какой-то выгоревший. Будто ему уже всё равно.
— Надо, сынок. — Отец с шумом выдохнул, потёр лицо ладонью. — Всю жизнь молчал. А тут дяди Лёни не стало... Завтра похороны, и я вдруг подумал: а если завтра я? Что ты обо мне вспомнишь?
Я прикрыла глаза, отвернулась к стенке.
— Я помню. — Сын говорил ровно, как по списку читал:
Как ты орал из-за тройки по физике.
Как не пришёл на диплом, потому что «на даче дела».
Как сказал, что учитель — это не профессия, а «блажь для неудачников».
— Помню... — Отец кивнул. У него дёрнулась скула. — Я был дураком, Саш. Полным.
В купе повисла пауза. Только ложечка звякает у кого-то да храп с верхней полки.
— Я думал... ну, мужик должен быть кремнем. А ты рисовал, стихи эти... Я не понимал, как с этим жить. Меня батя ремнём воспитывал, а я тебя пальцем не тронул. Думал — великое дело.
— Не тронул, — эхом отозвался сын. — Просто никогда не говорил, что я... ну, нормальный. Что мной можно гордиться.
Отец замолчал. Глотнул холодный чай, поморщился.
— Помнишь, ты первый раз свой класс во Дворец пионеров привёл? Я мимо шёл. Случайно. Смотрю — ты стоишь, что-то им рассказываешь. Они вокруг тебя рты раскрыли, слушают. А у одного мелкого шнурок развязался. Ты присел, завязал. Просто так.
Мужчина говорил всё тише, с хрипотцой.
— Я за углом стоял и понял: у меня сын — Человек. А сказать не смог. Язык не повернулся. Гордыня заела. Думал, если похвалю — считай, признаю, что сам жил неправильно.
Сын шумно выдохнул.
— Пап...
— Погоди, дай договорю, пока смелости хватило. — Отец вцепился в столик так, что побелели пальцы. — Ты хороший, Саш. Добрый. Ты умеешь то, чего я не умел — к людям по-людски относиться. А я тебе вдалбливал, что доброта — это слабость.
Вагон качнуло. Стаканы звякнули.
— Ты же знаешь, я другим не стану, — сын сказал это осторожно, без вызова. — На завод не пойду. У меня школа, дети. Мне это нравится.
— Знаю. — Отец быстро кивнул. — И не прошу. Я прошу... — он запнулся. — Прошу, не помни меня только плохим. Может, расскажешь когда-нибудь внукам, что дед был упёртым пнём, но под конец хоть попытался, а?
Молчали долго. Минуты две.
Потом сын встал, пересел к отцу на полку. Плечом к плечу.
— Пап, а помнишь рыбалку? Мне десять было. Мы промокли, ничего не поймали. Ты тогда сказал: «Главное — не рыба, а что мы вдвоём». Я запомнил.
Отец резко втянул воздух, закрыл лицо рукой. Плечи затряслись.
— Запомнил, говоришь...
— И ещё помню, как ты тайком на мой открытый урок пришёл. Сидел на камчатке, газетой закрывался. Думал, не замечу. А я видел.
— Ишь ты... — Отец криво усмехнулся, но вышло похоже на всхлип. — Глазастый.
Они сидели рядом и просто смотрели перед собой. Тишина изменилась. Перестала давить. Стала какой-то... домашней.
Я «проснулась», потянулась за телефоном. Мужчины вздрогнули, глянули на меня. Младший смущённо улыбнулся и полез в пакет.
— Угощайтесь. Тётя Зина пекла. Жалко, если пропадут.
Пирожок был холодный, но пах вкусно.
До станции оставалось три часа. Они заварили новый чай, уже горячий. Говорили тихо — о погоде, о том, как забор на даче поправить. Обычный треп. Но я видела, как у сына разгладилось лицо.
На перроне, когда прощались, отец на секунду сжал сыну плечо. Коротко, крепко. И это было громче любых слов.
Я пошла к выходу, обернулась у турникетов.
Они шли к стоянке такси. Рядом. Почти в ногу. И младший нёс тяжёлую отцовскую сумку, даже не спрашивая.
Кажется, они справятся.