Глава I. Визит в тумане
Это было в ноябре 1935 года — месяце, когда Лондон, уставший от дождей и ветров, погружается в особое, почти мистическое состояние. Дни становятся короткими, как вздох старого часового механизма, а вечера — длинными, тягучими, пропитанными сыростью и тишиной, которая, кажется, может сгуститься и лечь на плечи, как мокрое одеяло.
Я, капитан Артур Гастингс, возвращался с прогулки по Риджент-парку. Прогулка вышла вынужденной: мой леврет, Монти, настаивал на ней с упорством, достойным лучшего применения, а я, признаться, с радостью уступил. Дома меня ждала стопка непрочитанных «Таймсов», полстакана остывшего какао и, как я думал, вечер в тишине.
Но Лондон редко дарит тишину тем, кто слишком на неё рассчитывает.
Уже за два квартала до Уайтхэвен-мансонс я заметил, что туман, державшийся весь день на почтительном расстоянии, теперь сгустился до состояния молока, налитого в стакан. Фонари превратились в расплывчатые оранжевые пятна, кэбы — в тенистые призраки, а шаги прохожих — в приглушённый стук по мокрому асфальту, будто сам город осторожно ступал, боясь разбудить что-то древнее и неприкаянное.
Монти жался к моей ноге, дрожа не от холода, а от какой-то внутренней тревоги. Я потрепал его по голове и подумал: «Ну вот, и у собаки нервы шалят. Видимо, ноябрь берёт своё».
Когда я свернул на нашу улицу, сердце моё, к моему удивлению, слегка ёкнуло. У дверей нашего дома, под тусклым светом газового фонаря, стояла знакомая фигура.
Маленький человек в безупречно сидящем твидовом пальто, с чёрной шляпой, надетой под неизменным углом в сорок пять градусов, и с тростью, которую он, как я знал, носил скорее из эстетических, нежели из практических соображений. Его лицо было полупогружено в воротник, но даже в этом полумраке я узнал его — по осанке, по манере держать руки, сложенные за спиной, как будто он размышлял над особенно изящным доказательством какой-нибудь геометрической теоремы.
— Ах, мой друг Гастингс! — воскликнул он, как только я приблизился на достаточное расстояние, чтобы слышать не сквозь шум крови в ушах, а сквозь саму плоть тумана. — Я уже начал опасаться, что вам вздумалось переночевать в парке!
— Пуаро! — отозвался я, снимая шляпу и выпуская Монти из поводка. — Что привело вас сюда в такой час? И в такую погоду!
Он улыбнулся — той самой улыбкой, что всегда граничила между добродушием и лёгкой иронией, будто он знал нечто, что другим было не дано понять, но не спешил раскрывать тайну.
— Час, мой друг, всего лишь 7:20 вечера. А погода… — он взглянул на небо, где даже звёзд не было видно, только серая пелена, — погода, как вы сами знаете, не повод для отмены важных дел.
Он последовал за мной в вестибюль, где миссис Райт, наша экономка, тут же бросилась к его пальто, как будто оно было соткано из паутины королевских мантий. Пуаро, как всегда, поблагодарил её с такой учтивостью, будто она оказывала ему личную милость, а не исполняла свои обязанности.
В гостиной я зажёг лампу с тёплым абажуром и предложил Пуаро бренди. Он отказался, попросив лишь чашку своего любимого чая — мелко заваренного, тёмного, с ломтиком лимона, но без сахара, ибо, как он часто говаривал, «сахар портит изящество вкуса».
Я устроился в кресле напротив, наблюдая, как он сидит, сложив руки на коленях, как будто в молитве. Его глаза — чёрные, блестящие, как отполированные бусины — были устремлены куда-то вдаль, за пределы комнаты, за пределы Лондона, за пределы даже этого ноября.
— Итак, Пуаро, — нарушил я тишину, — что случилось?
Он вздохнул — не от усталости, а скорее от внутреннего напряжения, как человек, которому предстоит сообщить нечто неприятное, но неизбежное.
— Произошло убийство, Гастингс.
— Убийство? — переспросил я, почувствовав, как по спине пробежал холодок, не имевший ничего общего с ноябрьской сыростью. — Кто?
— Сэр Реджинальд Эшворт.
Имя это было мне знакомо. Сэр Реджинальд — известный археолог, член Королевского географического общества, коллекционер древностей и, как гласили светские хроники, человек с «непробиваемыми связями и непонятным происхождением состояния».
— Он мёртв?
— Мёртв. И не просто мёртв, Гастингс. Убит. В своём собственном доме. В своей библиотеке. За письменным столом. И, что самое любопытное… — он наклонился вперёд, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, что я знал так хорошо, — все двери были заперты изнутри.
— Заперты? Но как тогда…
— Вот именно, друг мой. Как?
Он замолчал, давая мне возможность обдумать этот парадокс. За окном туман, казалось, прижался вплотную к стеклу, как будто тоже прислушивался.
— И кто нашёл его?
— Его компаньонка, мисс Эвелин Каптрайт. Утром. Она сказала, что он выглядел так, будто уснул за работой. Голова на бумагах. Рука с пером. Всё как обычно. Но… он не дышал.
— Яд?
— Возможно. Но это ещё предстоит выяснить.
— И вы уже осматривали место преступления?
— Нет. Меня пригласили официально этим утром. Полиция в замешательстве. Инспектор Джепп, бедняга, уже отправил телеграмму в Скотланд-Ярд. Но… — он усмехнулся, — он знает, кто лучше всех разбирается в преступлениях среди высшего общества.
— И вы, конечно же, согласились.
— Разумеется! — воскликнул он, вставая и начиная мерить шагами комнату — его неизменная привычка, когда мысли требовали движения. — Гастингс, этот случай… он пахнет прошлым. В доме Эшворта семь человек. Все — из одного круга. Все — знают друг друга годами. Все — имеют причины молчать. И все — имеют причины убить.
— Семеро?
— Да. И ни один из них не покидал дом прошлой ночью. Все — под одной крышей. Как в… как в запертой коробке.
— Но зачем вам я, Пуаро? Вы же справитесь и один.
Он остановился, повернулся ко мне и посмотрел с такой теплотой, что я, признаться, смутился.
— Потому что, Гастингс, вы — мой якорь в реальности. Вы видите людей такими, какие они есть — не как шахматные фигуры в моей голове, а как живые, дышащие существа со своими страхами, надеждами и слабостями. А в этом деле… — он понизил голос до шёпота, — в этом деле человечность важнее логики.
Он подошёл к окну, раздвинул штору и выглянул в туман.
— Завтра утром мы едем в Сент-Мери-лейн. Вы со мной?
— Конечно, — ответил я, не колеблясь.
Потому что, как бы ни была тиха ночь, как бы ни был уютен мой дом, я знал: за стенами этого уюта — мир, где не всё можно объяснить логикой, но где всегда можно найти правду, если знать, где искать.
А Пуаро — знал.
Он сел обратно, поправил усы и произнёс, как заклинание:
— Убийство — это не страсть, Гастингс. Это расчёт. И расчёт всегда оставляет след. Надо лишь… взглянуть на маленькие вещи.
За окном туман сгустился ещё больше.
Где-то вдалеке залаяла собака.
А я, капитан Артур Гастингс, почувствовал, как в груди зашевелилось знакомое, сладкое чувство — ожидание тайны.
И я знал: завтра всё изменится.
***
Глава II. Дом, где все молчат
Сент-Мери-лейн — улица, которую, кажется, забыли в прошлом веке. Даже в ноябре, когда Лондон обычно дышит суетой и дымом, здесь царит особая, почти монастырская тишина. Дома стоят вплотную друг к другу, как старые дамы, делящиеся сплетнями за чаем, но не смеющие говорить слишком громко. Воздух пахнет мокрым кирпичом, опавшими листьями и лёгким дымком из труб — не углём, а, скорее, сушёной яблоневой древесиной, что придаёт всему округу ощущение странного, тихого уюта.
Дом сэра Реджинальда Эшворта выделялся даже среди этой тишины. Викторианский особняк из красного кирпича, с резными деревянными наличниками, витражами в верхних окнах и садом, заросшим плющом так густо, что он казался живым существом, охраняющим своё логово. Ворота скрипнули, когда мы вошли, — звук такой резкий и одинокий, что Монти, сидевший у меня на коленях в кэбе, тут же зарычал.
— Успокойся, старина, — пробормотал я, поглаживая его по голове.
— Не нравится ему это место, — заметил Пуаро, не отрывая взгляда от фасада. — А он прав. Здесь смерть ещё не ушла. Она висит в воздухе… как плесень в старом подвале.
Мы поднялись по ступеням — их было ровно семь, каждая слегка изогнута посередине от веков шагов. Дверь открыла мисс Эвелин Каптрайт.
Если бы я встретил её на улице, я бы принял её за библиотекаря: седые волосы, собранные в тугой узел на затылке, очки в тонкой оправе, платье цвета пепла — строгое, но не бедное. Но в её глазах, за стёклами, читалась не столько строгость, сколько глубокая, изнурённая тревога. Она держалась прямо, но плечи были слегка сведены, как будто она годами несла на них невидимую ношу — и вчера эта ноша стала слишком тяжёлой.
— Месье Пуаро? — спросила она, голос дрожал лишь на последнем слоге. — Проходите, пожалуйста. Я… я всё подготовила.
Холл дома был просторным, но не вычурным. Пол — тёмный дуб, выщипанный до блеска, лестница — из того же дерева, с резными балясинами, покрытыми слоем пыли, будто их давно не трогали. На стенах — картины в тяжёлых рамах: портреты предков, пейзажи, которые уже никто не смотрел. В углу — старинные часы, но они стояли. Стрелки застыли на 10:17.
— Вы не заводите часы? — спросил Пуаро, подойдя ближе.
— Нет, — ответила мисс Каптрайт. — Сэр Реджинальд… он сам это делал. Каждое утро. Вот уже тридцать лет.
— А сегодня?
— Сегодня… они остановились.
— В 10:17?
— Да.
— Интересно, — пробормотал Пуаро и тут же отвернулся, как будто уже не придавал этому значения. Но я знал: он запомнил.
Она провела нас в гостиную — комнату, где, казалось, время тоже замедлилось. Мебель была обитой тёмно-зелёным бархатом, слегка выцветшим от солнца. На столике — чайный сервиз, но чайники стояли холодные. В камине не было огня, только аккуратно сложенные поленья и пепел, будто огонь погасили в спешке. Над камином — портрет сэра Реджинальда: мужчина лет шестидесяти, с пронзительными глазами и тонкими губами, которые, казалось, вот-вот сжмутся в недовольной гримасе.
— Они ждут вас, — сказала мисс Каптрайт, указывая на дверь. — Все… кто был здесь вчера вечером.
Она не сказала «подозреваемые». Она не сказала «свидетели». Она сказала — «все». И в этом слове было всё.
Мы вошли.
Гостиная была просторной, но сейчас, с семью людьми внутри, казалась тесной — не физически, а душевно. Воздух был напряжён, как струна перед срывом. Все сидели, как на похоронах: тихо, не глядя друг на друга, но каждый чувствовал — все следят за каждым движением соседа.
Пуаро остановился в дверях и медленно оглядел каждого. Я сделал то же самое.
Леди Маргарет Эшворт сидела в кресле у окна, выпрямив спину, как штык. Её чёрное платье было безупречным, траурная вуаль — опущена, но не закрывала глаз: она хотела видеть. В руках — сложенный платок, который она то и дело сжимала и разжимала, будто пыталась выжать из него ответ на невысказанный вопрос. На пальце — кольцо с бриллиантом, но оно казалось слишком большим для её костлявой руки, как будто оно не было её.
Джулиан Эшворт стоял у книжной полки, притворяясь, будто изучает корешки. Но его пальцы дрожали, и он курил сигарету за сигаретой, стряхивая пепел не в пепельницу, а на ковёр. Его костюм был дорогим, но помятым, будто он провёл в нём ночь. Глаза — красные, не столько от слёз, сколько от недосыпа и, возможно, от чего-то более сильного.
Доктор Феликс Хейворд сидел в углу, скрестив ноги. Он был одет безупречно — твидовый пиджак, белая рубашка, галстук в тон глаз. Но его руки, сложенные на коленях, время от времени сжимались в кулаки, а потом снова разжимались. Он не смотрел на Пуаро. Он смотрел на мисс Каптрайт, которая стояла у двери. И в его взгляде была не тревога, а отчаяние.
Миссис Беатрис Торн, домоправительница, сидела на краешке стула, как будто готова встать в любую секунду. Она была полной, румяной, с добрым лицом, но глаза её были красными от слёз, а подол её передника — мокрым, будто она только что вытирала им лицо. На столе рядом с ней стояла чашка чая, но она её не трогала.
Мистер Артур Пенделтон сидел в глубоком кресле, укутанный в шаль, несмотря на то, что в комнате было тепло. Его руки тряслись, голос — хриплый, как будто его вытащили из болота. Он смотрел в пол, но я заметил, как его взгляд несколько раз мельком скользнул по Джулиану — с неодобрением? С жалостью? С завистью?
И, наконец, мисс Эвелин Каптрайт — снова она, теперь в роли свидетельницы, стояла у двери, держа в руках блокнот — тот самый, в котором, как она сказала, она записывала последние слова сэра Реджинальда. Блокнот был в кожаной обложке, но уголок был потрёпан, будто его часто вынимали и прятать не успевали.
Пуаро подошёл к центру комнаты и низко поклонился — не как слуга, а как артист перед публикой.
— Месье и мадам, — произнёс он, — позвольте представиться. Я — Эркюль Пуаро. Меня пригласили, чтобы… пролить свет на трагедию, постигшую ваш дом.
Леди Маргарет подняла подбородок.
— Надеюсь, вы не будете задавать глупых вопросов, месье Пуаро. Мы все очень потрясены.
— Ах, мадам, — улыбнулся он, — глупых вопросов не бывает. Есть только глупые ответы. А я, как вам известно, терпеть не могу глупости.
Он прошёлся по комнате, не касаясь ничего, но всё видя: чашку чая миссис Торн, пепел на ковре, взгляд доктора, трясущиеся руки Пенделтона.
— Скажите мне, — начал он мягко, — кто был с сэром Реджинальдом вчера вечером?
— Никого не было, — ответила леди Маргарет. — Он ушёл в библиотеку около девяти. Сказал, что работает.
— Кто приносил ему чай?
— Я, — тихо сказала миссис Торн. — Как всегда. В девять тридцать.
— И он был один?
— Да.
— А вы, мисс Каптрайт?
— Я… я читала ему вслух, — сказала она. — С девяти до десяти. Потом он сказал, что хочет остаться один.
— А вы, доктор?
— Я пришёл в половине одиннадцатого, — ответил Хейворд. — Он жаловался на головную боль. Я дал ему таблетку. Ушёл в 22:10.
— А вы, мистер Пенделтон?
— Я… я звонил, — прохрипел старик. — В 22:10. Очень коротко. Он сказал, что устал.
— А вы, Джулиан?
— Я… был в своей комнате, — пробормотал юноша. — Слушал пластинку.
Пуаро кивнул. Он не записывал. Он запоминал.
— И никто больше не входил в библиотеку?
— Нет, — хором ответили все.
— А двери?
— Заперты изнутри, — сказала мисс Каптрайт. — Мы обнаружили это утром. Пришлось ломать замок.
Пуаро остановился у камина и посмотрел на портрет сэра Реджинальда.
— Странно, — сказал он, — что человек, который боялся огня (обратите внимание — в камине нет следов недавнего горения), умер в комнате, где все двери заперты изнутри, а окна — заперты на задвижки.
Он повернулся к нам.
— Это не просто убийство, месье и мадам. Это послание.
И тогда, в тишине, которую никто не осмеливался нарушить, раздался тихий стук.
Тик-тик-тик.
Это были часы в холле.
Они пошли.
Сами.
***
Глава III. Библиотека и бумажный след
Библиотека сэра Реджинальда Эшворта была не просто комнатой — она была его крепостью, его святилищем, его тайной.
Когда мы вошли, я невольно затаил дыхание.
Воздух здесь был другим: плотным, насыщенным запахом старой кожи, пыли, чернил и лёгкой горечи табака, будто сама атмосфера пропиталась мыслями, которые здесь рождались десятилетиями. Стены — сплошь полки из тёмного дуба, уходящие ввысь до самого потолка, где скрывались в полумраке. Книги — не просто книги: тома на латыни, карты на пергаменте, археологические альбомы с пометками на полях, дневники в кожаных переплётах с выцветшими надписями. Всё было расставлено с маниакальной точностью: книги по авторам, по векам, по темам — даже пылинки, казалось, лежали на своих местах.
В центре комнаты стоял массивный письменный стол — тоже из дуба, с бронзовыми вставками и ящиками, запертыми на маленькие ключи. За ним — кресло, обитое зелёной кожей, слегка просевшее посередине, будто оно запомнило форму своего хозяина. И в этом кресле — он.
Сэр Реджинальд сидел, откинувшись на спинку, голова покоилась на разложенных перед ним бумагах. Рука с пером безвольно свисала. Лицо — спокойное, почти безмятежное, как будто он просто уснул за работой. Но кожа имела сероватый оттенок, а губы — лёгкую синеву. Смерть пришла быстро. Тихо. И, казалось, — ожидаемо.
Пуаро не торопился. Он снял шляпу, аккуратно положил её на соседний стул и оглядел комнату не глазами, а душой. Его взгляд скользил по полкам, по столу, по полу — медленно, методично, как будто он читал невидимый текст, написанный на самом воздухе.
— Гастингс, — тихо сказал он, — закройте дверь. И не трогайте ничего.
Я послушался. В тишине стало слышно наше дыхание и тихое потрескивание половиц под ногами Пуаро.
Он подошёл к столу и опустился на корточки, чтобы осмотреть пол.
— А-а, — произнёс он. — Вот оно.
Я подошёл ближе. У его ног лежали осколки стекла — от разбитых карманных часов. Но не просто разбитых. Раздавленных каблуком.
— Смотрите, Гастингс, — указал он. — Осколки вдавлены в ковёр. Это не падение. Это намеренное действие.
Затем он поднял остывшую чашку чая, стоявшую справа от локтя сэра Реджинальда.
— Чай… с молоком, но без сахара.
— Ну и?
— Сэр Реджинальд, как мне известно, всегда клал две ложки сахара. Его компаньонка подтвердила это. Значит, чай готовил не он. Или… не для него.
Он поставил чашку обратно и взял пепельницу. В ней лежали три недокуренные сигареты.
— Сигареты… с фильтром.
— А что?
— Сэр Реджинальд не терпел фильтров. Говорил: «Фильтр — для слабаков!». Значит, курил другой человек. Человек, который был здесь после него. Или… вместе с ним.
Затем его внимание привлёк пергамент, на котором покоилась голова жертвы. Это был фрагмент древней карты, судя по всему — египетского происхождения. На нём были изображены пирамиды, река Нил, и странные символы, похожие на иероглифы. В углу — красная восковая печать с изображением глаза Гора.
— Интересно, — пробормотал Пуаро. — Очень интересно.
Он аккуратно поднял пергамент и осмотрел с обратной стороны.
— Ничего. Только следы от пера.
— Может, это просто черновик? — предположил я.
— Возможно. Но зачем тогда печать? Печать — это знак подлинности. Или… предупреждение.
Он подошёл к книжной полке и провёл пальцем по корешкам.
— Все книги на месте. Никаких пустых промежутков. Значит, убийца не искал ничего. Он знал, что делает.
Затем он подошёл к окну. Задвижки были заперты изнутри. Стекло — целое.
— Никто не входил и не выходил через окно.
Он вернулся к столу и открыл верхний ящик. Внутри — перья, чернильница, нож для бумаги, пачка писем, связанных лентой.
— Письма? — спросил я.
— Да. Но… — он вытащил одно и показал мне. — Обратите внимание: все они открыты снизу, ножом для бумаги. Сэр Реджинальд всегда разрезал конверты сверху. Это видно по другим письмам в его архиве. Значит, эти письма читал кто-то другой.
— Но зачем?
— Чтобы найти то, что искал убийца.
Он закрыл ящик и подошёл к камину. В камине не было огня, но в пепелище лежали обугленные клочки бумаги.
— О, это важно! — воскликнул он.
Он аккуратно поднял один клочок пинцетом (он всегда носил с собой маленький набор для таких случаев).
— Здесь… фрагмент слова. «…должен ум…». И подпись… «…ртон».
— Миссис Торн? — переспросил я.
— Возможно. Но… — он задумался. — Почему сжигать записку в камине библиотеки, а не в своей комнате? Потому что убийца был здесь в последний момент. И хотел уничтожить улику.
Он подошёл к двери и осмотрел замок.
— Замок сломан снаружи. Значит, дверь была заперта изнутри. Как утверждают.
— Тогда как убийца вышел? — спросил я.
— Ах, Гастингс! — улыбнулся он. — Кто сказал, что он выходил?
Я не понял.
— Подождите, — сказал он. — Позвольте мне поговорить с каждым здесь, в библиотеке. Иногда стены лучше помнят, чем люди.
Он вышел и вернулся с мисс Каптрайт.
— Мисс Каптрайт, — начал он, — вы сказали, что читали ему вслух с девяти до десяти. Что именно вы читали?
— Его дневник, — ответила она. — Он диктовал.
— И что он диктовал?
— Он… он говорил о карте. О том, что нашёл ключ к гробнице Неферти. Говорил, что кто-то пытался её украсть.
— Кто?
— Не сказал. Только… «они знают».
— А потом?
— Потом он сказал, что устал. Попросил меня уйти.
— И вы ушли?
— Да.
— Вы не видели, как кто-то входил?
— Нет.
Пуаро кивнул и отпустил её.
Затем вошёл доктор Хейворд.
— Доктор, вы сказали, что были здесь в 22:10. Что вы делали?
— Осмотрел его. Он жаловался на головную боль. Я дал ему таблетку от мигрени.
— Какую?
— Обычную. На основе белладонны.
— И он принял её?
— Да.
— А потом?
— Ушёл.
— Вы не видели никого в коридоре?
— Нет.
— Странно, — сказал Пуаро. — Потому что миссис Торн сказала, что не носила чай вчера вечером. Но чай на столе — остывший, но не холодный. Значит, его принесли после 22:00.
Лицо доктора слегка побледнело.
— Возможно, она ошиблась.
— Возможно, — согласился Пуаро. — Но я сомневаюсь.
Следующим был мистер Пенделтон.
— Вы звонили в 22:10?
— Да. Очень коротко. Он сказал, что устал.
— Вы слышали что-нибудь на заднем плане?
— Нет. Только его голос.
— А потом?
— Я лег спать.
— А вы, Джулиан?
Юноша вошёл, дрожа всем телом.
— Вы были в своей комнате?
— Да.
— Вы не слышали ничего?
— Нет. Только… пластинку.
— Какую?
— «Лунную сонату».
— Сколько раз вы её крутили?
— Два… нет, три раза.
— А потом?
— Потом… я уснул.
Пуаро кивнул и отпустил его.
Наконец, вошла миссис Торн.
— Вы сказали, что не носили чай вчера вечером.
— Да.
— Но чай на столе.
— Возможно, он сам заварил.
— Но он всегда ждал вас. Это был ритуал.
Она опустила глаза.
— Я… я забыла.
— Забыли? — Пуаро подошёл ближе. — Или спрятали?
Она вздрогнула.
— Я не знаю, о чём вы…
— Ах, миссис Торн, — мягко сказал он. — Ваши руки дрожат. Ваши глаза — красные. Вы не спали всю ночь. И вы боитесь. Не смерти. Вы боитесь разоблачения.
Она закрыла лицо руками и заплакала.
— Он… он угрожал уволить меня! Сказал, что я крала серебро!
— И вы решили убить его?
— Нет! Я… я не хотела…
— Тогда зачем вы вылили яд в чай?
Она замерла.
— Я… я не…
— Не отрицайте, — сказал Пуаро. — Чернила на чашке… совпадают с чернилами на вашем столе. Вы писали записку, которую потом сожгли в камине. «Прости, Реджинальд. Я не хотела…».
Она упала на колени.
— Он знал… он знал про моего сына. Про его долги. Он сказал, что расскажет полиции…
Пуаро вздохнул.
— Вставайте, миссис Торн. Правда — всегда выходит наружу. Даже если её сжечь.
Он повернулся ко мне.
— Гастингс, дело почти разгадано. Но…
— Но что?
— Убийца не она.
— Как?
— Потому что… — он поднял одну из сигарет из пепельницы, — эта сигарета — мужская. А миссис Торн — не курит.
Он посмотрел на дверь.
— Убийца всё ещё здесь. И он слушает нас.
***
Глава IV. Противоречия и ложь
Два дня, последовавшие за нашей поездкой в дом на Сент-Мери-лейн, прошли в странной, почти монашеской тишине. Пуаро почти не выходил из своей комнаты на Уайтхэвен-мансонс. Он сидел у окна, укутанный в шаль, несмотря на то, что в камине весело потрескивали поленья, и размышлял. Не вслух, не с записями — просто сидел, сложив руки на коленях, как будто в молитве, и смотрел в туман, клубившийся за стеклом.
Я, со своей стороны, старался не мешать. Я читал, гулял с Монти, даже пытался заняться садоводством (хотя ноябрь — не лучшее время для этого), но мысли мои неизменно возвращались к тому дому, к тем людям, к той атмосфере тихого ужаса, что витала над каждой комнатой.
На третий день утром Пуаро вдруг встал, выпрямил усы и произнёс:
— Гастингс, пора.
— Пора?
— Пора слушать. Не ушами. Сердцем.
И он снова повёл меня в Сент-Мери-лейн.
***
Дом встретил нас той же мрачной тишиной, но теперь в ней чувствовалось напряжение, как перед грозой. Все семеро собрались в гостиной — не по зову, а по невысказанной необходимости. Каждый знал: правда близка. И каждый боялся — по-своему.
Пуаро не стал садиться. Он стоял у камина, спиной к огню, и медленно, почти ласково, оглядел каждого.
— Месье и мадам, — начал он, — я провёл два дня, думая. Не о том, кто убил сэра Реджинальда. А о том, почему он позволил себя убить.
Леди Маргарет вздрогнула.
— Позволил?
— Да, мадам. Потому что он знал, что его убьют. Он оставил нам ключи. Надо было только научиться их видеть.
Он подошёл к доктору Хейворду.
— Доктор, вы сказали, что дали ему таблетку от мигрени. На основе белладонны.
— Да.
— Но при вскрытии никаких следов белладонны не обнаружено. Зато найден цианид.
— Это… это невозможно!
— Возможно, доктор, если таблетка была заменена. Кем-то, у кого был доступ к вашей аптечке. Или… к вашим рукам.
Доктор побледнел. Его взгляд скользнул к мисс Каптрайт — и я увидел, как она чуть заметно кивнула. Не в знак согласия. В знак предупреждения.
Пуаро улыбнулся. Он заметил.
Затем он повернулся к Джулиану.
— Молодой человек, вы сказали, что слушали «Лунную сонату». Три раза.
— Да.
— Но в вашем проигрывателе — игла изношена. На третьем проигрывании она начинает скрести по пластинке. А соседи снизу… — он достал из кармана листок, — мистер Уильямс… говорит, что ничего не слышал после 22:30. Ни музыки. Ни голосов. Ни… криков.
Джулиан опустил глаза. Его пальцы впились в подлокотник кресла.
— Я… я мог ошибиться.
— Возможно, — кивнул Пуаро. — Но есть ещё кое-что. Ваш дядя отказал вам в деньгах. Вы проиграли в карты. Пятьсот фунтов. Приговор для молодого человека без состояния. Не так ли?
Юноша не ответил. Но его лицо сказало всё.
Пуаро подошёл к мистеру Пенделтону.
— Вы звонили в 22:10. Очень коротко.
— Да.
— Но я проверил телефонную книгу. Звонок длился три минуты и сорок секунд.
— Я… я не помню…
— Вы помните, мистер Пенделтон. Вы помните, что он сказал вам: «Я знаю про коллекцию. И про то, как вы её продавали». Не так ли?
Старик задрожал. Слёзы навернулись на глаза.
— Он… он угрожал рассказать Джулиану…
— И вы решили, что лучше он умрёт, чем правда выйдет наружу?
— Нет! Я… я не убивал его!
— Возможно, — сказал Пуаро мягко. — Но вы знали, что за ним придут.
Затем он повернулся к леди Маргарет.
— Вы, мадам, распродавали бриллианты. Всё лето. По одному. Через ломбард на Оксфорд-стрит. Вам нужны были деньги. Возможно, на лечение. Возможно, на долги. Но сэр Реджинальд узнал. И отказал вам в помощи.
Она подняла подбородок. Её глаза горели.
— Это правда. Но я не убивала его. Я его ненавидела. Но не убивала.
— Я верю вам, мадам, — кивнул Пуаро. — Потому что убийца — не тот, кто ненавидит. Убийца — тот, кто боится.
Он подошёл к миссис Торн.
— Вы сказали, что не крали серебро. Но ваш сын — да. И сэр Реджинальд угрожал сдать его в полицию. Вы испугались. Вы приготовили чай. Вы добавили яд. Но… — он остановился, — вы не подали чай.
Она подняла на него полные слёз глаза.
— Я… я передумала. В последний момент. Я поставила чашку на поднос… и ушла.
— И тогда кто-то другой взял чашку и отнёс в библиотеку?
— Да.
— Кто?
Она покачала головой.
— Не знаю. Я… я ушла в свою комнату. Заперла дверь.
Пуаро кивнул. Он повернулся к последней — мисс Эвелин Каптрайт.
— А вы, мисс Каптрайт… вы знали всё. Вы видели, как миссис Торн готовила чай. Вы видели, как доктор пришёл. Вы слышали, как Джулиан спорил с дядей. Вы всё записывали. В свой блокнот.
Она молчала.
— Почему вы не сказали?
— Потому что… — её голос дрожал, — я любила его.
Тишина в комнате стала физической, как стена.
— И вы решили защитить его память?
— Нет, — прошептала она. — Я решила защитить его убийцу.
Пуаро не удивился.
— Вы знаете, кто это?
— Да.
— И вы помогли ему скрыть следы?
— Да. Я… я взяла его сигарету. И положила в пепельницу. Чтобы отвести подозрения.
— Чью сигарету?
Она посмотрела на доктора Хейворда.
Тот встал. Его лицо было спокойным, но глаза — горели.
— Да, месье Пуаро. Это я.
— Объясните.
— Сэр Реджинальд… он знал. Про нас с Эвелин. Он сказал, что разрушит её репутацию. Что выгонит её на улицу. Что я… я никогда не получу лицензию.
— И вы решили убить его?
— Нет. Я хотел поговорить. Я пришёл в 22:10. Он был в ярости. Он бросил мне в лицо сигарету. Я… я вышел. Но потом… я вернулся. Через час. Через потайную дверь в библиотеке.
— Потайную дверь?
— Да. За полкой с картами. Он показывал мне однажды.
— И что вы увидели?
— Его… мёртвого. За столом. С чашкой чая.
— И вы поняли, что его уже убили?
— Да.
— Но вы взяли его сигарету и закурили?
— Нет. Я… я взял свою. Чтобы… чтобы создать впечатление, что я был здесь раньше.
— И вы раздавили его часы?
— Нет! Я… я не трогал часы!
Пуаро задумался. Потом повернулся ко мне.
— Гастингс, запомните это. Каждый здесь говорит правду. Но каждый — только часть правды.
Он прошёлся по комнате.
— Итак, давайте соберём пазл.
— В 21:00 мисс Каптрайт ушла из библиотеки.
— В 22:10 доктор пришёл, поссорился, ушёл.
— В 22:15 миссис Торн приготовила чай, но не отнесла.
— В 22:30 Джулиан выключил проигрыватель и пошёл в библиотеку.
— В 22:40 мистер Пенделтон увидел, как кто-то выходит из дома — но не сказал.
— А леди Маргарет в это время звонила в ломбард, пытаясь вернуть бриллианты.
— И где же убийца?
— Убийца, — медленно произнёс Пуаро, — никогда не выходил из дома. Потому что он никогда не входил.
— Как это?
— Потому что он уже был внутри. С самого утра.
Все замерли.
— Миссис Торн, — сказал он тихо, — вы сказали, что никто не входил в дом после девяти утра. Но вы забыли одну деталь.
— Какую?
— Доставку угля.
Она побледнела.
— Да… в десять утра… приезжали…
— И кто приезжал?
— Джон… Джон Смит. Обычный поставщик.
— А вы уверены, что это был Джон Смит?
Она замялась.
— Он… он был в фуражке. С усами. Я… я не разглядела лица.
Пуаро кивнул.
— Вот она, ошибка убийцы. Он думал, что его не заметят. Но он появился в неподходящее время.
Он подошёл к окну и выглянул в сад.
— Убийца — не из этого дома. Он пришёл как поставщик. Он спрятался в подвале. И ночью… поднялся в библиотеку.
— Но как он запер дверь изнутри?
— Очень просто, Гастингс. Он не запирал. Он вышел через потайную дверь. А потом… кто-то другой запер дверь изнутри, чтобы создать иллюзию загадки.
Он повернулся к мисс Каптрайт.
— Это сделали вы. Не так ли?
Она кивнула.
— Я… я хотела, чтобы это выглядело как несчастный случай.
— Но зачем?
— Потому что… — она посмотрела на доктора, — я хотела защитить его. Я думала, если никто не найдёт убийцу, его не заподозрят.
Пуаро вздохнул.
— Любовь, мисс Каптрайт, — великая вещь. Но она слепа.
Он подошёл к камину и взял с полки фотографию в рамке — сэра Реджинальда и молодого человека, похожего на Джулиана.
— Кто это?
— Его племянник. Умер в Египте.
— Ах, — сказал Пуаро. — Вот ключ ко всему.
Он открыл заднюю часть рамки — и достал лист бумаги.
— Карта. Полная. С подписью: «Ключ — в глазе Гора».
Он повернулся к нам.
— Убийца знал про карту. Он убил не из ненависти. Он убил из-за золота.
И в этот момент за окном раздался глухой стук.
Как будто кто-то стучался в подвал.
***
Глава V. Тайна мисс Каптрайт
Ночь после того, как раздался стук в подвале, выдалась беспокойной. Ни я, ни Пуаро не спали. Мы сидели у камина, молча, как будто боялись, что слово нарушит хрупкую нить, связывающую нас с истиной.
Утром Пуаро встал рано, оделся с обычной педантичностью и сказал:
— Сегодня, Гастингс, мы поговорим с мисс Каптрайт. Не как с подозреваемой. А как с человеком, который слишком долго молчал.
Мы приехали в Сент-Мери-лейн к девяти часам. Дом казался ещё мрачнее, чем раньше — будто стены впитали в себя всю боль, что в них накопилась. Мисс Каптрайт встретила нас в библиотеке. Она сидела за письменным столом сэра Реджинальда, опустив голову, и что-то писала. Рука её дрожала, но почерк оставался чётким, аккуратным — как будто она боролась за контроль даже в этом.
— Мисс Каптрайт, — тихо сказал Пуаро, — я знаю, что вы не убийца. Но вы — хранительница тайны. И эта тайна уже убила одного человека. Не дайте ей убить ещё.
Она подняла глаза. В них не было слёз. Только усталость — глубокая, вымораживающая.
— Вы правы, месье Пуаро. Я молчала. Но не из страха. Из стыда.
— Расскажите.
Она вздохнула и отложила перо.
— Меня зовут не Эвелин Каптрайт. Моё настоящее имя — Эвелин Харт. Я родилась в Бакингемшире, в семье викария. Отец был строгим, но справедливым. Мать — нежной, но больной. Я выросла среди книг, церковных гимнов и тишины, которая, казалось, хранит все ответы.
— Что случилось? — спросил я.
— В 1918 году, когда мне было девятнадцать, отец умер от испанки. Мать — вслед за ним, через месяц. Я осталась одна. С долгами и домом, который никто не хотел покупать.
Она замолчала, глядя в окно.
— Тогда я уехала в Лондон. Нашла работу компаньонки у старой леди. Потом — у другой. Потом — у третьей. Жизнь была тихой, но пустой, как комната после похорон.
— И как вы оказались здесь?
— Два года назад, — голос её стал тише, — я встретила его.
— Сэра Реджинальда?
— Нет. Джереми.
Она произнесла это имя так, будто оно было священным и одновременно отравленным.
— Он был моложе меня на пять лет. Археолог. Ученик сэра Реджинальда. Красивый, умный, с глазами, полными огня. Он говорил, что мир — это книга, и мы должны читать её до последней страницы.
— Вы полюбили его.
— Да. А он… полюбил меня. Не моё положение. Не моё имя. А меня.
Она сжала кулаки.
— Но сэр Реджинальд… он был другим. Он видел в Джереми инструмент. Он отправил его в Египет — искать гробницу Неферти. Джереми писал мне каждый день. Последнее письмо… — она достала из кармана сложенный листок, — было от 12 марта 1923 года. Он писал: «Я нашёл её, Эви. Глаз Гора — не символ. Это ключ. Но Реджинальд… он не тот, за кого себя выдаёт. Остерегайся его».
— И что случилось?
— Через неделю пришла телеграмма. «Джереми умер. Солнечный удар». Но я знала — это ложь.
— Вы обвиняли сэра Реджинальда?
— Я знала. Но у меня не было доказательств. Только письмо. И горе.
Она встала и подошла к книжной полке. Достала том в кожаном переплёте — «История Древнего Египта».
— Когда сэр Реджинальд предложил мне стать его компаньонкой, я согласилась. Не из нужды. Из жажды мести. Я хотела быть рядом. Следить. Ждать.
— И вы ждали два года?
— Да. Я читала ему вслух. Писала его дневники. Следила за каждым его словом. И месяц назад… он сам рассказал мне.
— Что?
— Что он убил Джереми. Что подменил лекарство. Что гробница — ловушка, созданная, чтобы убивать тех, кто ищет золото.
— И вы ничего не сделали?
— Нет. Потому что он сказал: «Если ты расскажешь — я уничтожу твоё имя. Скажу, что ты и есть убийца Джереми. У меня есть доказательства».
Она опустила глаза.
— Я поверила.
— И тогда пришёл доктор Хейворд.
— Да. Он был другом Джереми. Он тоже знал правду. Мы… мы сблизились. Не сразу. Постепенно. Он дал мне надежду.
— И вы решили защитить его любой ценой?
— Да. Когда я увидела, что сэр Реджинальд мёртв, я поняла: кто-то сделал то, что я не могла. И я решила — пусть правда умрёт вместе с ним.
Пуаро долго молчал.
— Вы ошибаетесь, мисс Каптрайт. Правда не умирает. Она ждёт. Как семя в земле.
Он подошёл к ней.
— Скажите мне честно: вы не знали, кто убил его?
Она покачала головой.
— Нет. Я думала, это доктор.
— Но вы подбросили сигарету?
— Да. Чтобы увести подозрения от него.
— И вы заперли дверь изнутри?
— Да.
— А почему вы не сказали, что есть потайная дверь?
— Потому что… — её голос дрогнул, — я не знала о ней.
Пуаро нахмурился.
— Но доктор сказал, что сэр Реджинальд показывал ему.
— Возможно. Но мне — никогда.
В этот момент в дверь постучали.
Миссис Торн вошла, бледная как смерть.
— Месье Пуаро… вы должны… посмотреть это.
Она протянула ему старую фотографию.
На ней — молодой сэр Реджинальд, держащий за руку женщину. А рядом — маленькая девочка лет шести.
— Кто это? — спросил Пуаро.
— Это… — дрожащим голосом сказала миссис Торн, — дочь сэра Реджинальда. От первой жены. Она умерла в детстве. Но…
— Но что?
— Но девочка на фото… — она посмотрела на мисс Каптрайт, — это вы.
Эвелин Каптрайт побледнела.
— Нет… это невозможно…
— Ваша мать… — прошептала миссис Торн, — не была женой викария. Она была горничной в доме сэра Реджинальда. Он… он никогда не признал вас. Но он знал. Всё это время.
Мисс Каптрайт опустилась на стул.
— Значит… я убил отца?
— Нет, — тихо сказал Пуаро. — Вы никого не убивали. Но вы любили человека, которого он убил. И это — величайшая трагедия из всех.
Он подошёл к окну.
— Теперь я понял. Убийца знал про дочь. Он использовал это. Он знал, что вы никогда не выдадите его, если поймёте, что он отомстил за Джереми.
Он повернулся к нам.
— Убийца — тот, кто знал про Джереми. Кто знал про дочь. И кто знал про потайную дверь.
И в этот момент все взгляды устремились на одного человека.
На того, кто стоял в дверях.
***
Глава VI. Разгадка в тишине
Все взгляды устремились на дверь.
Там стоял Джулиан Эшворт.
Но не тот Джулиан, которого мы видели раньше — нервный, дрожащий, с сигаретой в руке.
Этот Джулиан был спокоен. Его глаза — ясны. В руке он держал не сигарету, а старый ключ из чёрного железа.
— Да, месье Пуаро, — сказал он тихо. — Это я.
Тишина в библиотеке стала абсолютной. Даже часы на стене, казалось, перестали тикать.
— Расскажите, — попросил Пуаро.
Джулиан вошёл и закрыл за собой дверь.
— Вы всё почти разгадали. Но вы не знали про меня. Не по-настоящему.
— Вы — племянник сэра Реджинальда, — сказал я.
— Нет, — усмехнулся он. — Я — сын Джереми Харта.
Мисс Каптрайт ахнула.
— Но… как?
— Мать мне ничего не сказала. Только перед смертью. Она дала мне письмо Джереми — то самое, от 12 марта. И сказала: «Твой отец был убит. Его убил Реджинальд Эшворт. Не мсти. Но… помни».
Он подошёл к столу и положил ключ на дубовую поверхность.
— Я вырос в приюте. Учился. Стал археологом — как отец. И когда сэр Реджинальд объявил, что ищет наследника… я подал заявку. Под чужим именем. Под именем Джулиан Эшворт — племянника, который действительно умер в детстве.
— Вы обманули его, — прошептала мисс Каптрайт.
— Да. И он поверил. Потому что он хотел верить. Он хотел наследника. Кого-то, кому передать своё проклятое наследство.
— И вы ждали момента, — сказал Пуаро.
— Да. Всё лето. Я изучал дом. Находил потайные ходы. Этот, — он указал на полку с картами, — был построен в 1890 году. Я узнал — из дневников.
— А в ту ночь…
— В ту ночь я знал: он собирался уничтожить карту. Сжечь её. Потому что боялся, что правда выйдет наружу.
— И вы пришли раньше.
— Да. В 22:00. Я спрятался в кабинете. Когда миссис Торн принесла чай, я вышел. Он был один. Он удивился. Но не испугался. Он сказал: «Ты похож на него. Очень похож».
— И вы убили его?
— Нет. Он сам выпил яд.
Все замерли.
— Что? — переспросил я.
— Он сказал: «Я устал. Я наказан. Скажи ей… скажи Эвелин — я сожалею». И он выпил чай. Тот самый, что стоял на столе.
— Но чай приготовила миссис Торн!
— Нет. Он сам. Он знал, что миссис Торн положит яд. Он предвидел всё.
— Но… зачем?
— Потому что он хотел искупить вину. Через смерть. Через то, чтобы его убийца — его сын — унаследовал всё.
Пуаро задумался.
— А сигареты?
— Я взял одну из его пачки. Закурил. Чтобы создать впечатление, что я был здесь раньше.
— А часы?
— Я раздавил их случайно. Когда он упал.
— А почему они пошли сами?
Джулиан улыбнулся.
— Потому что миссис Торн завела их утром. Она не знала, что они остановились в 10:17. Она просто… сделала, как всегда.
— А стук в подвале?
— Это был я. Я вернулся ночью. Чтобы забрать ключ от гробницы. Он был спрятан в рамке с фотографией.
Он взял с полки портрет — тот самый, где «племянник» стоял рядом с сэром Реджинальдом.
— Это не племянник. Это мой отец.
Он открыл заднюю часть рамки. Внутри — не только карта, но и маленький амулет из лазурита — в форме глаза.
— Глаз Гора. Не символ. Не карта. А ключ. От тайника в гробнице. Где лежит золото фараона. И доказательства — как Реджинальд убивал своих партнёров.
— И вы собирались уехать?
— Да. Но потом… я увидел её, — он посмотрел на мисс Каптрайт. — И понял: правда важнее золота.
Пуаро кивнул.
— Вы могли скрыться. Но вы остались.
— Потому что я не убийца, месье Пуаро. Я — сын. И сын должен закрыть историю отца.
Он положил амулет на стол.
— Заберите это. Отдайте музею. Пусть мир узнает правду.
— А вы?
— Я уеду. Далеко. И начну новую жизнь. Без имени. Без золота. Но с чистой совестью.
Пуаро протянул ему руку.
— Вы — достойный сын, мсье Харт.
Джулиан крепко пожал её.
— Спасибо.
Он повернулся и вышел.
Тихо.
Как и пришёл.
Эпилог. Чай и порядок
На следующий день, за чашкой даржилинга, я спросил Пуаро:
— Но почему вы так быстро поняли, что это он?
— Потому что, Гастингс, он играл слишком хорошо. Он слишком старался казаться виноватым. Настоящий убийца прячется. А он — выставлял себя напоказ.
— А карта?
— Фальшивка. Часть уловки. Настоящий ключ — в амулете.
— А мисс Каптрайт?
— Она свободна. Её имя — Эвелин Харт. И она достойна уважения.
Пуаро поправил усы.
— Мир, Гастингс, полон тайн. Но порядок всегда побеждает хаос. Надо лишь дать маленьким серым клеточкам поработать.
И он улыбнулся — той самой улыбкой, что согревала даже в самый лондонский туман.
А за окном, впервые за неделю, выглянуло солнце.
---
Финал...