Максим появился в нашем классе в середине октября. Он перевелся из другой школы, и поначалу держался особняком — высокий, немного угловатый, с вечно растрепанными темными волосами и задумчивым взглядом. Его тихость принимали за высокомерие, но я почему-то сразу понял: он просто не знает, как подступиться к уже сложившемуся коллективу.
Всё изменилось на уроке литературы, когда Максим вдруг заговорил о Бродском так, словно был с ним лично знаком. Глаза его загорелись, руки рисовали в воздухе незримые образы, а голос обрел уверенность и глубину. После урока я подошел к нему:
— Слушай, у меня есть сборник, который, кажется, тебе понравится.
Так началась наша дружба — с потрепанного томика стихов и долгих разговоров на школьном дворе. Максим оказался удивительным собеседником. Мы говорили о книгах, музыке, фильмах, спорили о философских концепциях и мечтали о будущем. Он стал частью моей жизни так естественно, словно всегда в ней был.
А потом я встретил Лиру — его сестру.
Она ждала Максима у школьных ворот, когда мы выходили после дополнительных занятий. Ветер трепал её каштановые волосы, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. В руках — потертая скрипичная кофра.
— Макс, ты опять копаешься, — она улыбнулась, и я почувствовал, как что-то дрогнуло внутри. — Репетиция через двадцать минут, а нам еще идти и идти.
— Лира, это Андрей, — Максим кивнул в мою сторону. — Андрей, моя сестра-вундеркинд.
— Заткнись, — беззлобно отмахнулась она и протянула мне руку. — Просто Лира.
Её ладонь была теплой, с мозолями на кончиках пальцев — следами бесконечных часов со скрипкой. В глазах — тот же задумчивый взгляд, что и у брата, но с искорками чего-то неуловимо-дерзкого.
Я начал придумывать поводы, чтобы приходить к ним домой. Старый двухэтажный дом был наполнен музыкой — Лира готовилась к консерваторскому конкурсу и репетировала по несколько часов в день. Мы с Максимом сидели в его комнате, обсуждали прочитанные книги, но я ловил себя на том, что прислушиваюсь к звукам скрипки из-за стены.
Однажды, когда Максим отлучился к соседу за конспектами, я остался один в коридоре их квартиры. Дверь в комнату Лиры была приоткрыта, и я не удержался — заглянул. Она стояла у окна, залитая послеполуденным солнцем, и играла с закрытыми глазами. Пальцы порхали над струнами, а на лице застыло выражение такой абсолютной сосредоточенности и одновременно свободы, что у меня перехватило дыхание.
Лира открыла глаза и увидела меня. Но не остановилась — лишь кивнула, приглашая войти. Я сел на край стула и слушал, как Бах в её исполнении рассказывал историю, которую я раньше никогда не слышал.
— Ты единственный, кто не говорит мне, как здорово я играю, — сказала она, когда последняя нота растаяла в воздухе.
— Я не знаю, как это сказать, — честно ответил я. — Слова кажутся… недостаточными.
Она улыбнулась — не той вежливой улыбкой, которой одаривала поклонников после выступлений, а по-настоящему: глазами, губами, всем существом.
Наша странная дружба втроем продолжалась всю зиму. Я разрывался между преданностью Максиму и растущим чувством к Лире. Мы никогда не оставались наедине, но обменивались взглядами через стол, когда я приходил на семейные ужины. Её пальцы иногда случайно касались моих, когда она передавала соль, и мне казалось, что эти прикосновения длились чуть дольше необходимого.
Весной Лира выиграла конкурс. Мы с Максимом сидели в зале консерватории, и когда она вышла на сцену в простом черном платье, с высоко поднятой головой и скрипкой в руках, я понял, что пропал окончательно. Её музыка заполнила всё пространство, и мне показалось, что каждый в зале может прочитать мои мысли — настолько явным было то, что я чувствовал.
После концерта Максим побежал за кулисы с огромным букетом, а я остался в фойе, не зная, имею ли право поздравить её так, как хотел. Когда они вышли — счастливые, похожие как никогда, — я увидел то, чего боялся: они были семьей, единым целым, а я был лишь случайным прохожим.
Но Лира, заметив меня, вдруг высвободилась из объятий брата и подошла.
— Ты пришел, — просто сказала она.
— Я не мог не прийти.
Лира протянула мне один цветок из своего букета:
— На память.
В её глазах я прочитал всё, что мы оба не решались произнести вслух. Я понял, что нам предстоит долгий и сложный путь — к Максиму, к честности, к самим себе. Но главное я знал точно: этот путь мы пройдем вместе, какими бы запутанными ни были созвездия наших судеб.