Утром я сидела на кухне и смотрела, как солнце играет на дне алюминиевой кастрюли. Вчера в ней варился борщ. Теперь она стояла чистая, высушенная, будто ничего и не было.
А было.
Я провела пальцем по щеке — там, где кожа всё ещё горела. Врач вчера сказал, что ожог второй степени. Волдыри уже начали подсыхать, но след останется надолго.
Хорошо, — подумала я. — Пусть остаётся.
За стеной слышались шаги. Антон проснулся. Сейчас выйдет на кухню, увидит мою щёку при дневном свете и...
— Лена? — голос из спальни был сонный, но встревоженный. — Ты там?
— Здесь я.
Он появился в дверях в одних трусах, растрёпанный, и замер. Глаза его расширились.
— ГОСПОДИ! Что с твоим лицом?!
— Твоя мама плеснула в меня кипятком.
Тишина.
Он стоял и моргал, будто пытался переварить слова.
— Как... как плеснула? Случайно?
Я повернулась к нему всем корпусом. Кожа на щеке натянулась, и я поморщилась от боли.
— Не случайно. Из этой кастрюли. Сказала: «Чтоб не красивилась».
Антон опустился на стул напротив. Лицо у него стало серым.
— Мам что, совсем...? Ленка, ну это же... это же нападение! Нужно в полицию!
— Уже.
— Что уже?
— Уже подала. Вчера вечером. После травмпункта.
Он открыл рот, но ничего не сказал.
Вот так всегда, — подумала я. — Сначала шок, потом попытки всё замять.
А я уже ничего не хотела замазывать.
День назад. 19:30
Я мыла посуду после ужина. Антон ушёл выносить мусор, а Галина Петровна сидела за столом и пила чай. Молча. Но я чувствовала, как она сверлит меня взглядом.
Кастрюля была тяжёлая, горячая. Борщ ещё булькал, доваривался. Я поставила её на плиту и повернулась к раковине.
— Опять передержала морковку.
Я не обернулась.
— Что, простите?
— Морковку передержала. Разваливается вся. И капуста кислая. Неправильно квасишь.
Руки мои сжались на мочалке. Спокойно. Не реагируй.
— Антону нравится.
— Антон ест всё подряд. У него вкуса нет. А я вот не буду есть эту бурду.
Я выключила воду. В тишине слышалось только тиканье часов на стене.
— Галина Петровна, если вам не нравится моя еда, готовьте сами.
— О-хо-хо! — голос у неё стал выше. — Слышь ты! Это МОЯ кухня! МОЯ квартира! И не тебе мне указывать!
Я обернулась. Она сидела красная, со сжатыми кулаками.
— Я не указываю. Я просто сказала...
— ТЫ ВООБЩЕ КТО ТАКАЯ?! — она вскочила. — Сынка моего от меня отбила! Вон ты какая красивая, да? Накрасилась, нарядилась! ЧТОБ НЕ КРАСИВИЛАСЬ!
Это случилось за секунду.
Она схватила кастрюлю с плиты. Кипящий борщ плеснул мне в лицо.
Боль была такая, что я даже не закричала. Просто согнулась пополам и упала на колени.
Жжёт. Жжёт. ЖЖЁТ.
Галина Петровна стояла с пустой кастрюлей в руках и тяжело дышала.
— Ну вот. Теперь не такая красивая.
Кожа на щеке пылала огнём. Я поднялась, держась за столешницу, и пошла к раковине. Включила холодную воду.
Холодно. Хорошо.
— Лена?! — в дверях стоял Антон с пустым мусорным ведром. — Что тут происходит?
Я не повернулась. Подставила щёку под струю.
— Мама облила меня борщом.
— Как облила?! Мам, что случилось?
— Ничего не случилось! — Галина Петровна поставила кастрюлю в раковину рядом со мной. — Сама неловкая. Зацепилась.
Антон подошёл ближе, заглянул мне в лицо.
— Ленка, да у тебя вся щека красная! Это ожог!
— Говорю же — сама зацепилась.
Я выключила воду и посмотрела на Антона. В его глазах была растерянность.
Он не знает, кому верить.
— Лён, расскажи, как было.
Галина Петровна скрестила руки на груди и смотрела на меня с вызовом.
Думает, я промолчу. Как всегда.
— Твоя мама взяла кастрюлю и плеснула мне в лицо. Специально.
— ВРЁТ ОНА! — голос свекрови сорвался на визг. — Сама неаккуратная, а на меня валит!
— Мам, ну зачем тебе врать...
— Я НЕ ВРУ
Я взяла полотенце и приложила к щеке. Ткань мгновенно стала мокрой от холодной воды.
— Антон, отвези меня в травмпункт.
— Да что за чепуха! — Галина Петровна всплеснула руками. — Из-за царапины в больницу!
Я медленно повернулась к ней.
— Это не царапина. Это ожог кипятком. Я буду требовать справку о телесных повреждениях.
В кухне стало тихо. Антон переводил взгляд с меня на мать.
— Справку? — он не понял. — Зачем справку?
— Для заявления в полицию.
Теперь поняли оба.
Галина Петровна побледнела.
— Ты что, совсем рехнулась? На свою семью заявление писать?!
— Вы не моя семья. — я говорила спокойно, хотя щека горела так, что хотелось завыть. — Вы чужая тётка, которая меня облила кипятком.
— Лена, давай не будем...
— НЕТ! — я резко повернулась к Антону. — Не будем что? Не будем замечать, что твоя мама меня унижает уже полгода? Не будем говорить, что она сегодня причинила мне физический вред?
Антон молчал.
— Говори же! Не будем что?!
— Не будем раздувать из мухи слона, — он опустил глаза. — Мама не специально...
Всё.
Всё.
Я положила полотенце на стол и пошла в прихожую. Надела куртку, взяла сумку.
— Лён, ты куда?
— В травмпункт. Одна.
Травмпункт. 21:15
— Ожог второй степени, — врач записывала что-то в карте. — Площадь поражения небольшая, но глубокая. Будете лечиться дома или в стационаре?
— Дома. Мне нужна справка о характере повреждений.
Доктор подняла глаза.
— Для чего справка?
— Для заявления о нападении.
Она кивнула, ничуть не удивившись.
— Хорошо. Сейчас оформлю.
Пока она писала, я сидела на кушетке и смотрела в окно. На щеке под повязкой пульсировала боль. Пульсирует, значит, заживает.
Или наоборот воспаляется.
— Вот ваша справка. И рецепт на мазь. Обрабатывать два раза в день, повязку менять.
Я сложила бумаги в сумку.
— Доктор, а след останется?
— Скорее всего, да. Небольшой, но заметный.
Хорошо. Пусть каждый день напоминает.
Отделение полиции. 21:50
— Подаёте заявление на свекровь? — участковый был молодой, усталый.
— На женщину, которая облила меня кипятком.
— Понятно. Свидетели есть?
— Нет. Мы были одни на кухне.
Он вздохнул.
— Тогда это будет слово против слова. Она же наверняка скажет, что случайно.
— Скажет. Но у меня есть справка о характере травмы. И я готова пройти экспертизу.
Участковый посмотрел внимательнее.
— Экспертизу?
— Судмедэкспертизу. Чтобы установить, мог ли такой ожог быть случайным.
Вот теперь он понял, что я не шучу.
— Хорошо. Пишите заявление.
Я писала долго, подробно. Вспоминала каждое слово, каждый жест. Участковый читал через плечо и иногда кивал.
— Завтра с утра начнём проверку, — сказал он, принимая заявление. — Вызовем вашу... ту женщину на беседу.
— А экспертизу когда назначат?
— На следующий день после беседы. Если она не признается.
Не признается. Знаю её.
Дома. 23:20
Антон ждал в гостиной. Сидел на диване, курил у открытого окна.
— Как съездила?
— Нормально. Справку получила, заявление подала.
Он затушил сигарету.
— Лена, ты реально хочешь довести до суда?
— Хочу.
— Но это же семья...
— Нет, — я села в кресло напротив. — Это не семья. Семья не обливает кипятком.
— Мама просто... она нервная. После папиной смерти...
— Не оправдывай её.
— Я не оправдываю! — он встал, начал ходить по комнате. — Просто пытаюсь понять, что дальше делать.
— А что ты делал все эти месяцы, когда она меня доставала?
Антон остановился.
— Думал, само рассосётся.
— Не рассосалось. Наоборот.
Щека под повязкой ныла тупой болью. Я встала.
— Иду спать. Завтра её вызовут в полицию.
— Лена, подожди...
Я обернулась в дверях.
— Что?
— Может, ещё раз поговоришь с мамой? Может, она извинится...
Боже мой.
— Антон, она облила меня кипятком. КИПЯТКОМ! А ты говоришь об извинениях.
— Ну а что ещё делать?!
— Выбирать. Меня или её.
Я ушла в спальню и заперла дверь.
Утро. Кухня. Сейчас
— Значит, в полицию, — Антон повторил мои слова, будто проверял, правильно ли понял.
— Да.
— И экспертизу будешь проходить?
— Если понадобится.
Он потёр лицо руками.
— А мама знает?
— Скоро узнает.
Будто услышав, за стеной заскрипела кровать. Галина Петровна проснулась.
Я встала, подошла к окну. Во дворе играли дети, а их мамы сидели на лавочке и болтали. Обычное утро. А у нас в квартире — война.
Которую я объявила сама.
— Лён, — Антон подошёл сзади, — может, всё-таки...
— Нет.
Из спальни донёсся грубый голос:
— АНТОН! ИДИ СЮДА!
Мы переглянулись.
— Видимо, она вспомнила, что натворила, — сказала я.
Антон вышел. Через минуту я услышала приглушённые голоса, потом ВИЗГ:
— ЧТО ЗНАЧИТ ЗАЯВЛЕНИЕ?! ЧТО ЗНАЧИТ ПОЛИЦИЯ?!
Дверь в кухню распахнулась. Галина Петровна влетела в халате, растрёпанная, красная.
— ТЫ НА МЕНЯ ЗАЯВЛЕНИЕ НАПИСАЛА?!
— Написала.
— КАК ТЫ ПОСМЕЛА?! Я ТЕБЕ КАК МАТЬ!
— Вы мне никто.
Она подлетела ко мне, но остановилась в метре. Видимо, вспомнила, что я теперь не буду молчать.
— Ты мне жизнь сломаешь! За что?!
— За кипяток.
— Да это был НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ!
Я показала на свою щёку.
— Это несчастный случай?
— Да! Я кастрюлю неловко взяла!
— И сказали при этом: «Чтоб не красивилась»?
Галина Петровна моргнула.
— Я ничего такого не говорила!
— Говорили. Антон, ты слышал?
Антон стоял в дверях, бледный.
— Мам, ну зачем врать? Я же всё слышал...
— ПРЕДАТЕЛЬ! — она повернулась к сыну. — Собственную мать сдаёшь!
— Мам, я никого не сдаю. Но факты есть факты.
— КАКИЕ ФАКТЫ?! Что я сказала пару слов в сердцах?! Так она меня довела!
Я взяла телефон, посмотрела время.
— В десять приедут из полиции. Через час.
— ЧЕГО приедут?!
— Допрашивать. По заявлению о нанесении телесных повреждений.
Галина Петровна села на стул. Лицо у неё стало серым.
— Леночка... — голос стал просящим. — Ну не надо так. Я же не хотела... Прости меня, а? Я больше не буду.
Вот теперь заговорила по-другому.
— Поздно.
— Как поздно?! Давай мирно договоримся!
— У меня справка о травме. У меня заявление подано. Поздно договариваться.
— Ну отзови заявление!
— Не отзову.
Она вскочила.
— А если я из квартиры выгоню?! Это МОЯ квартира!
— Выгоняйте.
— ВЫГОНЮ! Сегодня же! Чтоб духу твоего здесь не было!
Антон шагнул вперёд.
— Мам, остынь...
— НЕ ОСТЫНУ! Видишь, что твоя жена творит?! На свекровь в полицию пишет!
— Бывшая жена, — сказала я тихо.
Они оба замолкли.
— Что? — Антон не понял.
— Бывшая. Я подаю на развод.
Да, только сейчас я это поняла окончательно.
— Лена, ты что говоришь...
— То, что чувствую. Мне тридцать лет. Я не собираюсь всю жизнь терпеть унижения.
Галина Петровна опустилась на стул.
— Из-за меня семью рушит...
— Не из-за вас. Из-за него, — я кивнула на Антона. — Который полгода делал вид, что ничего не происходит.
Антон открыл рот, но телефон зазвонил. Домашний.
Я подошла, подняла трубку.
— Слушаю.
— Добрый день. Это участковый Петров. Мы договаривались о беседе с гражданкой... — он заглянул в бумаги, — с Черновой Галиной Петровной.
— Да, она дома.
— Мы подъезжаем. Откройте, пожалуйста.
Я положила трубку.
— Приехали.
Галина Петровна схватилась за голову.
— Что я им скажу?! Что скажу?!
— Правду, — я пошла к двери. — Наконец-то.
15 минут спустя
В кухне сидели трое: участковый Петров, молодая женщина-следователь и Галина Петровна. Антон стоял у окна, я — у плиты.
Рядом с той самой кастрюлей.
— Итак, — следователь листала мои показания, — вчера в девятнадцать тридцать вы находились на кухне с потерпевшей...
— Я ничего не делала! — Галина Петровна перебила. — Мы разговаривали, я кастрюлю взяла неловко...
— А что вы говорили?
— Ну... о еде говорили.
— О чём конкретно?
Пауза.
— Я сказала, что борщ невкусный.
— И что ответила потерпевшая?
— Сказала мне самой готовить.
— А дальше?
— Я... я рассердилась немного.
— Насколько немного? — следователь не отрывалась от блокнота. — Потерпевшая утверждает, что вы кричали.
— Ну может, голос повысила...
— И что кричали?
Галина Петровна покосилась на меня.
— Не помню точно.
— Гражданка Чернова, — участковый наклонился вперёд, — мы можем вызвать потерпевшую на очную ставку. И назначить экспертизу. Тогда выяснится, могли ли повреждения быть случайными.
Вот теперь поняла, что шутки кончились.
— Хорошо! — она всплеснула руками. — Я сказала глупость! В сердцах! «Чтоб не красивилась», да! Но я же не хотела её облить!
— Не хотели? — следователь подняла глаза. — Но облили.
— СЛУЧАЙНО облила!
— Горячим борщом в лицо? Случайно?
— Да!
Следователь переглянулась с участковым.
— Понятно. Гражданка Чернова, с учётом ваших показаний мы назначаем судебно-медицинскую экспертизу. Завтра в девять утра в областной больнице.
— Зачем экспертизу?!
— Чтобы установить, мог ли ожог быть нанесён случайно. Или это было преднамеренное действие.
Галина Петровна побледнела.
— А если... если преднамеренное?
— Статья сто одиннадцатая УК. Умышленное причинение лёгкого вреда здоровью. До двух лет или штраф до сорока тысяч.
Тишина.
Антон отвернулся к окну. Галина Петровна сидела с открытым ртом.
— Но я же... я не хотела...
— Это установит экспертиза, — следователь закрыла блокнот. — До свидания.
Они ушли.
Мы остались втроём на кухне. Галина Петровна сидела неподвижно и смотрела в одну точку.
— Два года тюрьмы, — прошептала она.
— Или штраф, — добавил Антон.
— Откуда у меня сорок тысяч?! У меня пенсия двенадцать!
Я налила себе воды, выпила.
— Надо было думать раньше.
— Лена, — Антон подошёл ко мне, — может, сейчас ещё можно...
— Что можно?
— Ну, забрать заявление. Сказать, что помирились.
Я посмотрела на него долго.
— Антон, а где ты был вчера, когда меня облили кипятком?
— Мусор выносил...
— А где ты был все эти месяцы, когда твоя мама меня унижала?
— Лена, я думал...
— Думал что? Что само пройдёт? Что я буду терпеть бесконечно?
Он опустил глаза.
— Думал, вы поладите со временем.
— Мы не поладили. Наоборот. И вчера случилось то, что должно было случиться.
Галина Петровна подняла голову.
— Леночка, ну прости меня. Я дура старая, вспыльчивая. Больше никогда...
— Вы правы, — я села напротив неё. — Вы дура. Потому что думали, что я буду терпеть всегда.
— Не буду больше ничего говорить! Буду молчать!
— Поздно.
— Да что тебе сделать, чтобы ты простила?!
Я провела пальцем по повязке на щеке.
— Ничего. Время прощения прошло вчера в девятнадцать тридцать. Вместе с кипятком.
Антон сел рядом с матерью.
— Лен, ну нельзя же так. Это всё-таки семья...
— Для меня семья — это когда тебя защищают. А не стоят в сторонке и думают, как бы всех помирить.
— Я не знал, что делать!
— А я знала. Поэтому сделала.
Телефон зазвонил снова. На этот раз мой.
— Алло?
— Елена Николаевна? Это из экспертного отдела. Можете завтра к девяти подъехать на освидетельствование?
— Могу.
— Хорошо. Адрес вы знаете.
— Знаю.
Я отключилась. Галина Петровна смотрела на меня с ужасом.
— Завтра экспертиза?
— Завтра.
— И что они скажут?
— То, что есть. Что ожог нанесён направленной струёй кипятка. Под углом сверху вниз. С расстояния тридцать сантиметров.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я стояла у раковины, а вы — у плиты. Физика, Галина Петровна.
Она закрыла лицо руками.
— Что же теперь будет...
— То, что должно. Вас признают виновной. Назначат штраф или условный срок.
— А ты?
— А я подам на развод и съеду.
Антон вздрогнул.
— Лена, при чём тут развод? Это же не из-за меня...
— Из-за тебя. Потому что ты выбрал.
— Как выбрал?
— Молчанием. Когда мужчина не защищает жену — он выбирает не её.
Я встала, подошла к окну. Дети во дворе всё ещё играли. Мамы всё ещё сидели на лавочке.
А у нас жизнь разваливается.
— Лен, подожди, — Антон подошёл сзади. — Давай всё обсудим спокойно. Я понимаю, ты расстроена...
— Я не расстроена. Я сделала выводы.
— Какие выводы?
— Что с мужчиной, который не умеет говорить "нет" маме, жить нельзя.
— Но я же люблю тебя!
Я обернулась.
— Недостаточно. Чтобы защитить.
Галина Петровна встала из-за стола, подошла к нам.
— Дети, ну что вы делаете... Из-за меня дурной семью рушите...
— Не из-за вас, — я посмотрела на неё. — Из-за того, что он позволил вам эту семью рушить.
— Лена, я же больше не буду...
— Знаете что? — я почувствовала, что устала от этого разговора. — Мне всё равно, будете вы или не будете. Потому что я не останусь это проверять.
Я пошла в спальню, достала из шкафа сумку. Начала складывать вещи.
Антон зашёл следом.
— Ты уходишь прямо сейчас?
— Да. К подруге пока.
— А завтра на экспертизу?
— Приеду. Дойду до конца.
— А потом?
— Потом разведёмся.
Он сел на кровать, смотрел, как я собираюсь.
— Ты никогда меня не простишь?
Я застегнула сумку.
— Антон, это не вопрос прощения. Это вопрос доверия. А доверие, когда оно ушло, не восстанавливается.
— Но я же изменюсь...
— Поздно. Надо было меняться тогда, когда я просила.
Я взяла сумку, пошла к двери.
— Ключи оставлю на тумбочке.
На пороге
Галина Петровна стояла в коридоре с заплаканным лицом.
— Леночка, ну останься... Я на коленях прошу...
— Не надо на коленях. Просто больше не обливайте людей кипятком.
— Я больше слова плохого не скажу!
— Хорошо. Антон это оценит.
Я открыла дверь.
— Лена! — крикнул он из спальни. — А если мама извинится публично? При соседях?
Я остановилась на пороге.
— Антон, вчера вечером ваша мама облила меня кипятком и сказала: "Чтоб не красивилась". Сегодня утром вы спросили, не помиримся ли мы. Вопросы?
Тишина.
— Нет вопросов.
Я закрыла дверь.
На лестнице
Я стояла между этажами и смотрела в окно. Щека болела, ныла под повязкой. Будет болеть ещё дней десять. А след останется навсегда.
Хорошо. Пусть напоминает, что терпение не безгранично.
Телефон завибрировал. Сообщение от подруги: "Жду. Чай готов."
Я спустилась вниз, вышла во двор. Дети всё ещё играли. Мамы всё ещё болтали на лавочке.
Обычный день. Обычная жизнь.
А моя жизнь только что кончилась и началась заново.
С чистого листа. Со шрамом на щеке и справкой о травме в сумке.
Я дошла до автобусной остановки, села на скамейку.
Завтра экспертиза. Послезавтра — суд, наверное. Через месяц — развод.
А пока я просто сижу и жду автобус.
С лицом, которое больше никогда не будет прежним.
И с решением, которое тоже никогда не изменится.
Три недели спустя
Экспертиза подтвердила: ожог нанесён преднамеренно. Галине Петровне дали условный срок на год и штраф двадцать тысяч рублей.
Она пыталась звонить, просить прощения. Антон присылал сообщения каждый день: "Вернись", "Всё будет по-другому", "Мама поняла свою ошибку".
Я не отвечала.
Развод оформили быстро. Имущества делить было нечего — квартира Галины Петровны, а моё барахло поместилось в три сумки.
Сейчас я снимаю однушку на другом конце города. Работаю в новом месте. Хожу к косметологу — убираем шрам. Врач говорит, через полгода будет почти незаметно.
Почти.
Вчера встретила на улице нашу соседку, тётю Зину. Остановилась, поздоровалась.
— А где же ты пропала? — спрашивает. — Антон-то совсем скис ходит.
— Развелись мы.
— Ой, да ладно! Из-за чего?
Я показала на щёку. Шрам уже светлый, но всё ещё заметный.
— Свекровь облила кипятком.
Тётя Зина ахнула.
— Совсем уже, что ли?
— Совсем.
— А Антон что?
— Антон ничего. Поэтому и развелись.
Она покачала головой и пошла дальше. А я стояла и думала: странно, как всё просто объясняется. В двух предложениях.
Теперь иду домой. В свой дом, где никто не будет меня унижать.
И где кастрюли стоят просто кастрюли. А не оружие.
