Снег за окном падал крупными хлопьями, и кухня наполнилась тем особенным предновогодним светом, когда всё вокруг кажется немного нереальным. Я стояла у плиты и помешивала борщ, который варился уже второй час. Запах свёклы и томатной пасты смешивался с ароматом свежего хлеба, который я испекла с утра. Обычный декабрьский вечер, таких было множество за эти тридцать два года замужества.
Витя должен был вернуться с работы к семи. Я поглядывала на часы и думала о том, что нужно ещё проверить, все ли подарки куплены для внуков. Старшенькая, Машенька, просила куклу с длинными волосами, а Артёмка мечтал о конструкторе. Дочка Ленка говорила, что не стоит тратиться, но как же не порадовать детей перед праздником?
Дверь хлопнула, и я услышала знакомое покашливание в прихожей. Витя всегда так кашлял, когда приходил с мороза. Я налила ему чаю и поставила на стол вместе с вазочкой печенья. Он прошёл на кухню, снял очки, протёр их платком и сел на своё место у окна.
– Холодно сегодня, – сказал он и потянулся к чашке.
Я кивнула и продолжила мешать борщ. Мы так и сидели в тишине несколько минут. За эти годы слов становилось всё меньше, а пауз всё больше. Я уже привыкла.
– Слушай, Галь, – начал Витя, допивая чай, – я тут хотел сказать. На Новый год к нам придут гости.
Я обернулась. Мы обычно встречали праздник вдвоём или с дочкой и зятем. Тихо, спокойно. Я готовила оливье и селёдку под шубой, Витя открывал бутылку шампанского ровно в полночь, мы смотрели какой-нибудь фильм. Мне так нравилось.
– Кто придёт? – спросила я, выключая плиту.
– Ну, ребята с работы, – Витя встал и понёс чашку к раковине. – Человек пятнадцать, наверное.
Я замерла с половником в руке. Пятнадцать человек. Я медленно поставила половник на подставку и вытерла руки о фартук.
– Пятнадцать? – переспросила я, думая, что ослышалась.
– Ну да. Саня Петров, Володя из бухгалтерии, Игорь Михайлович с женой, Костя... Все со своими, в общем. Я им уже сказал, что приглашаю. Нормально же?
Он говорил это таким обычным тоном, будто сообщал о том, что купил хлеб или что завтра обещают снег. Я смотрела на него и не могла произнести ни слова. Внутри всё сжалось в тугой узел.
– Галь, ты чего молчишь? – Витя посмотрел на меня с лёгким недоумением. – Это же здорово, повеселимся. Давно компанией не собирались.
Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого просто кивнула и отвернулась к плите. Что я могла сказать? Что он уже пригласил людей, и теперь отменять неудобно? Что мне придётся готовить на целую армию, мыть, убирать, улыбаться, разливать по бокалам?
Витя ушёл в комнату, а я осталась на кухне. Села на табуретку и уставилась в окно. Снег всё падал и падал, засыпая двор ровным белым покрывалом. И я вспомнила, как десять лет назад он точно так же пригласил на мой день рождения своих друзей. Я тогда хотела устроить тихий вечер, позвать только Ленку с семьёй, а он привёл восемь человек. Я весь день провела на кухне, а потом всю ночь мыла посуду и вытирала пятна от вина с дивана.
Или как он договорился отдать нашу дачу его брату на всё лето, не спросив меня. Я узнала об этом, когда уже приехали родственники с тремя детьми и собакой. Мне пришлось отменить свои планы, я хотела там посадить цветы и наконец привести в порядок веранду. Но я промолчала тогда. Как молчала всегда.
Следующие дни пролетели в какой-то лихорадочной суете. Я составляла списки продуктов, считала, сколько нужно мяса, сколько картошки, сколько салатов. Пятнадцать человек – это же нужно накормить так, чтобы все остались довольны. Витя заходил на кухню, спрашивал, не нужна ли помощь, но никогда не дожидался ответа. Он просто говорил эту фразу и уходил к телевизору.
Я ходила по магазинам каждый день. Тяжёлые сумки оттягивали руки, и я останавливалась на каждой лестничной площадке, чтобы перевести дух. Дома меня ждала гора продуктов, которые нужно было где-то разместить. Холодильник забился до отказа, я поставила часть на балкон, благо мороз крепчал.
Ленка позвонила как-то вечером и спросила, как дела. Я сказала, что всё хорошо, готовлюсь к празднику. Она сразу поняла по голосу.
– Мам, что случилось?
– Да ничего, доченька. Просто устала немного.
– У вас же обычно тихо Новый год проходит. Что-то изменилось?
Я хотела рассказать, но остановилась. Зачем расстраивать дочку? Она и так беспокоится обо мне постоянно.
– Витя гостей позвал, – сказала я как можно более спокойным тоном.
– Сколько? – в трубке повисла пауза.
– Человек пятнадцать.
Ленка вздохнула так, что я услышала это даже через телефон.
– Мама, ну почему ты молчишь? Почему не скажешь ему, что тебе это неудобно?
– Неудобно? – я невесело усмехнулась. – Он уже всех пригласил. Что теперь, отменять?
– А почему бы и нет? Или пусть он готовит сам, раз такой гостеприимный.
Я знала, что дочь права. Но я не могла. Все эти годы я училась не создавать проблем, не спорить, не настаивать на своём. Мне казалось, что так правильно, что так и должна поступать жена. Моя мама всегда говорила: муж – глава семьи, ему виднее. И я приняла эту роль, как принимают неизбежность смены времён года.
Двадцать девятого декабря я встала в шесть утра и начала готовить. Оливье, селёдка под шубой, нарезки, горячее. Я мелко резала, варила, жарила. Руки двигались автоматически, а в голове крутились мысли. Почему он не спросил меня? Почему решил за меня? Разве я не имею права голоса в собственном доме?
Витя проснулся в десять, позавтракал и сел перед телевизором. Я слышала, как он переключает каналы, ищет что-то интересное. Иногда он заходил на кухню, брал яблоко или конфету, говорил что-то вроде: «Как вкусно пахнет», – и снова уходил.
В какой-то момент я почувствовала, что больше не могу. Я положила нож и вышла на балкон. Холодный воздух обжёг лицо, и я вдохнула поглубже. Внизу дети лепили снеговика, их смех долетал до меня приглушённым эхом. А я стояла и думала о том, что где-то в этой жизни я потеряла себя. Где-то между борщами и глаженьем рубашек, между уборками и стирками я перестала быть человеком со своими желаниями.
Тридцать первого декабря я проснулась с тяжёлым чувством в груди. Сегодня вечером в нашу квартиру придут пятнадцать практически незнакомых мне людей. Я должна буду улыбаться, угощать, поддерживать разговоры. А завтра встану и буду несколько дней отмывать квартиру от последствий праздника.
Днём я накрывала на стол. Витя сдвинул мебель в комнате, чтобы было больше места. Я расставляла тарелки, раскладывала салфетки, ставила бокалы. Всё это казалось таким чужим, как будто я готовилась не к своему празднику, а к какому-то корпоративу в чужом доме.
Гости начали приходить в девять вечера. Витя встречал всех радостно, хлопал по плечу мужчин, целовал в щёку женщин. Я принимала куртки и шубы, развешивала их в прихожей, пытаясь запомнить, что кому принадлежит. Люди здоровались со мной, благодарили за приглашение. Я улыбалась и кивала, хотя никого не приглашала.
Стол быстро заполнился. Разговоры, смех, чоканье бокалов. Витя сидел во главе стола и рассказывал какую-то историю с работы. Все слушали и смеялись. Я сидела сбоку, улыбалась в нужных местах и следила, чтобы ни у кого не пустовала тарелка. Вскакивала, приносила ещё еды, подливала напитки. Жена Игоря Михайловича, полная женщина в синем платье, несколько раз пыталась помочь, но я отказывалась. Это же мой дом, я должна сама.
Где-то около одиннадцати я вышла на кухню передохнуть. Села на табуретку и просто сидела, глядя на гору грязной посуды. Завтра я проснусь и начну всё это мыть. Потом уберу комнату, вытру пыль, пропылесошу. Витя будет спать до обеда, потому что устанет от праздника.
Дверь приоткрылась, и вошла Ленка. Я не ожидала её увидеть – она обещала зайти только на полчаса, поздравить нас. Дочка молча подошла и обняла меня. Я почувствовала, как к горлу подступает ком.
– Мам, всё хорошо?
Я хотела сказать «да», как обычно. Но вдруг поняла, что больше не могу лгать. Не могу говорить, что всё хорошо, когда внутри всё кричит от обиды и усталости.
– Нет, Ленка. Не хорошо.
Дочка присела рядом и взяла меня за руку. Мы так и сидели молча несколько минут. Из комнаты доносился громкий смех и музыка.
– Мам, а ты говорила с ним?
Я покачала головой.
– О чём говорить? Он даже не понимает, что не так.
– Так объясни. Скажи, что тебя это ранит.
Я посмотрела на дочь. Она выросла совсем другой. Она всегда говорит мужу, что ей нравится, а что нет. Они обсуждают всё вместе, принимают решения вместе. Я не научила её молчать и терпеть. И это, наверное, самое лучшее, что я для неё сделала.
В комнате часы начали отбивать двенадцать. Все засуетились, стали наполнять бокалы. Витя громко позвал меня.
– Галя! Иди скорее, куранты!
Я встала и пошла в комнату. Все стояли с поднятыми бокалами, улыбались. Витя протянул мне бокал шампанского и обнял за плечи. Куранты пробили двенадцать раз, и все начали чокаться, обниматься, поздравлять друг друга. Я тоже чокалась и говорила положенные слова. А внутри было пусто.
После боя курантов веселье разгорелось с новой силой. Кто-то включил караоке, женщины потащили мужчин танцевать. Витя пел песню Розенбаума и выглядел счастливым. Я смотрела на него и думала: когда он последний раз интересовался, счастлива ли я?
Часа в два гости начали расходиться. Их развозили на такси – Витя заказывал машины и провожал до дверей. Последними ушли Петровы, и наконец в квартире стало тихо. Витя закрыл дверь и повернулся ко мне с довольной улыбкой.
– Отличный вечер получился, да? Все довольные.
Я стояла посреди комнаты, заваленной грязной посудой, остатками еды и пустыми бутылками. Стояла и смотрела на него. И вдруг всё, что копилось годами, все невысказанные обиды и проглоченные слёзы, всё это поднялось откуда-то из груди и вылилось наружу.
– Ты даже не спросил меня, – сказала я тихо.
Витя перестал улыбаться.
– Что?
– Ты пригласил на Новый год пятнадцать человек. Не предупредив меня. Даже не спросив, хочу ли я этого.
Он моргнул, явно не ожидая такого разговора именно сейчас.
– Ну, я думал, тебе будет приятно. Компания, веселье...
– Приятно? – я сжала кулаки. – Мне приятно несколько дней готовить на кухне? Мне приятно обслуживать твоих коллег, которых я видела второй раз в жизни? Мне приятно завтра весь день мыть посуду и убирать?
Витя стоял и смотрел на меня с растерянным лицом. Ленка вышла из кухни и остановилась в дверях, но я уже не могла остановиться.
– Ты помнишь, как пригласил людей на мой день рождения? Или как отдал дачу брату на всё лето, не спросив меня? Или как купил новый телевизор, хотя я просила поменять наконец стиральную машину? Ты хоть раз за все эти годы подумал о том, чего хочу я?
Он открыл рот, но я продолжила:
– Я всё это время молчала. Думала, что так правильно, что так надо. Но знаешь что? Я устала молчать. Я устала быть невидимкой в собственном доме. Я тоже человек, у меня тоже есть желания и чувства.
Наступила тишина. Витя опустился на диван и потёр лицо руками. Ленка подошла и встала рядом со мной.
– Галь, я... я не знал, – наконец сказал Витя. – Ты никогда ничего не говорила.
– А ты никогда не спрашивал, – ответила я.
Он поднял на меня глаза, и я впервые за много лет увидела в них что-то похожее на осознание. Не просто растерянность или непонимание, а именно осознание того, что он действительно что-то упустил. Много чего упустил.
– Я думал, что мы хорошо живём, – тихо сказал он. – Что тебе всё нравится.
– Мы живём так, как удобно тебе, – я села в кресло, вдруг почувствовав страшную усталость. – А я просто подстраиваюсь. Всегда подстраиваюсь.
Ленка присела на подлокотник моего кресла и положила руку мне на плечо. Витя сидел напротив и смотрел в пол. Прошло минут пять, прежде чем он снова заговорил.
– Извини, – сказал он. – Прости меня, дура старая.
Я покачала головой.
– Дело не в извинениях, Витя. Дело в том, что нужно что-то менять. Мне пятьдесят восемь лет, и я не хочу оставшуюся жизнь провести в молчании.
Он кивнул, и я увидела, что он действительно слышит меня. Может быть, впервые за долгие годы.
Ленка помогла мне убрать хотя бы самое необходимое. Витя тоже взялся за дело – мыл посуду и выносил мусор. Мы работали молча, но это была какая-то другая тишина. Не тяжёлая, а скорее задумчивая.
Когда закончили, было уже светло. Первое утро нового года встретило нас усталыми, но чем-то изменившимися. Ленка ушла домой, а мы с Витей остались на кухне. Я заварила крепкий чай, и мы сели друг напротив друга.
– Я правда не хотел тебя обидеть, – сказал Витя, обхватив ладонями горячую кружку. – Просто я... я не думал.
– Вот именно, – кивнула я. – Не думал. Но теперь, может быть, начнёшь?
Он посмотрел на меня и впервые за этот вечер улыбнулся. Не той широкой, довольной улыбкой, с которой он встречал гостей, а по-другому. Виноватой и немного грустной улыбкой человека, который понял, что совершил ошибку.
– Начну, – пообещал он. – Правда начну.
Я не знала, сдержит ли он это обещание. Не знала, изменится ли что-то на самом деле или всё вернётся на круги своя через неделю. Но я знала одно – я наконец сказала то, что должна была сказать много лет назад. И это уже было чем-то.
За окном продолжал падать снег. Город просыпался медленно, нехотя. Где-то хлопали двери, кто-то выходил выносить мусор после праздника, кто-то спешил в магазин за хлебом. Обычное первое января. Но для меня это утро было необычным. Я чувствовала что-то новое внутри. Не радость – нет, до радости было ещё далеко. Скорее облегчение. Как будто я сняла с плеч тяжёлый рюкзак, который тащила столько лет.
Витя допил чай и отнёс кружку в раковину. Потом вернулся и неловко коснулся моего плеча.
– Ложись отдохни, – сказал он. – Ты же всю ночь не спала.
Я посмотрела на него и вдруг подумала, что он тоже постарел. Виски совсем седые, морщины у глаз. Мы прожили вместе больше половины жизни. И если мы хотим прожить остаток вместе, а не просто рядом, нужно учиться разговаривать. Говорить о важном, а не только о борще и погоде.
– Хорошо, – кивнула я и встала. – Но знаешь, Витя, в следующий раз, прежде чем кого-то приглашать, спроси меня. Договорились?
Он кивнул, и я поняла по его лицу, что он действительно услышал. Не просто кивнул из вежливости, а именно услышал и понял.
Я пошла в спальню, легла, не раздеваясь, и закрыла глаза. Где-то за стеной тикали часы, за окном шумели машины. А я лежала и думала о том, что жизнь, может быть, ещё не закончена. Что можно начать говорить даже в пятьдесят восемь. Что никогда не поздно стать видимой в собственном доме.
И впервые за много дней я уснула спокойно, без тяжести на душе. Снег за окном продолжал падать, укрывая город белым покрывалом, а я спала и не думала о том, что нужно помыть, убрать, приготовить. Я просто спала.