Мама часто говорила обо мне одно и то же:
– Какая же ты у меня трудная.
Говорила не со злостью. Скорее, устало. Как говорят о погоде, к которой давно привыкли, но все равно каждый раз морщатся.
Я действительно была неудобной. Я не умела соглашаться сразу. Задавала вопросы, когда от меня ждали молчания. Могла не приехать в выходной, если чувствовала, что больше не могу. Я забывала звонить. Иногда – нарочно.
У мамы было другое представление о любви. Любовь – это быть рядом. Всегда. Без условий. Даже если внутри пусто.
Она была хорошей дочерью своей матери. Я – нет.
Когда я приходила к ней, я сразу чувствовала напряжение. Не с порога – раньше. Еще в автобусе. Я прокручивала в голове разговоры, которые у нас обязательно возникнут. Где я скажу что-то не то. Где она посмотрит с тем выражением, в котором будет сразу все: укор, обида и ожидание, что я догадаюсь сама.
Она встречала меня на кухне. В старом халате, с мокрыми руками – что-то мыла, даже если до моего прихода все уже было чисто. Так ей было проще не смотреть мне прямо в глаза.
– Поешь, – говорила она. – Я сварила суп.
Суп всегда был слишком горячим. Я сидела, дула в ложку, а она смотрела, как я ем. Если я оставляла половину, она поджимала губы.
– Ты ничего не ешь, – говорила она. – Совсем себя не бережешь.
Я знала, что это не про суп.
Мы говорили о делах, о погоде, о ценах. Она рассказывала о соседях, о том, кто заболел, кто умер. Эти разговоры были как тропинка, по которой мы ходили кругами, лишь бы не заходить туда, где больно.
Иногда она вдруг говорила:
– Я все для тебя делала.
И в комнате становилось тесно.
Я молчала. Любой ответ казался неправильным. Согласиться – значит признать, что я в долгу навсегда. Возразить – значит ранить.
Я уезжала от нее с тяжестью в груди. В автобусе смотрела в окно и ловила себя на злости. Потом – на стыде за эту злость. Потом – на усталости от этого бесконечного круга.
Я часто думала: если бы я была другой – мягче, терпеливее, тише – нам было бы легче. И тут же ловила себя на мысли, что тогда меня просто не было бы.
Когда она заболела, все обострилось. Я стала приезжать чаще. Возить лекарства. Сидеть в очередях. Записывать назначения на листочках, которые потом терялись в сумке.
Она смотрела на меня внимательнее, чем раньше. Иногда брала за руку – неловко, как будто не была уверена, что имеет на это право.
– Ты устанешь со мной, – сказала она однажды.
– Я справлюсь, – ответила я автоматически.
Но я не справлялась. Я делала все правильно – и злилась. На болезнь. На нее. На себя. На то, что снова не соответствую.
Однажды, уже под вечер, она попросила остаться ночевать. Я хотела отказать. Я знала, что если останусь, мне будет тяжело. Но сказала «ладно».
Ночью она долго не спала. Вставала, садилась на кровати, вздыхала. Я лежала в соседней комнате и смотрела в потолок. Мне хотелось встать и уйти – не физически, а внутренне. Спрятаться.
Под утро она позвала меня по имени. Тихо.
– Ты на меня злишься, – сказала она не вопросом.
Я молчала.
– Я чувствую, – добавила она. – Ты всегда была честная.
Я села на край кровати. Было еще темно, только уличный фонарь пробивался сквозь штору.
– Я злюсь, – сказала я. – Потому что мне все время кажется, что я недостаточная. Что сколько бы я ни делала – все равно мало.
Она долго молчала. Потом сказала:
– Я просто хотела, чтобы ты была рядом.
– Я рядом, – ответила я. – Но я не могу быть все время такой, как ты ждешь.
Она вздохнула. Не обиженно. Скорее растерянно.
– Я не знаю, как по-другому, – сказала она.
И в этот момент я вдруг ясно увидела: она тоже жила с этим чувством вины. Передо мной. Перед жизнью, которая прошла не так, как хотелось.
Мы сидели молча. Я чувствовала ее руку – сухую, теплую. И поняла, что между нами не примирение. И не решение. Просто правда.
Она умерла через несколько месяцев.
После похорон я долго не могла разобрать ее вещи. В квартире стоял запах лекарств и старого белья. Я открывала шкафы и закрывала обратно. Не потому что было больно. А потому что было много несказанного.
Иногда меня накрывало чувство вины – резкое, как приступ. Я вспоминала, где не приехала, где сказала резко, где выбрала себя. Мне казалось, что если бы я была "хорошей дочерью", ей было бы легче.
Потом это чувство стало отступать. Не сразу. Не полностью.
Я поняла, что все это время путала "хорошесть" с жизнью. Я могла бы быть удобной. Послушной. Молчаливой. Но тогда между нами была бы не я, а правильная версия, которая жила бы вместо меня.
Я не была хорошей дочерью. Я не всегда терпела. Не всегда понимала. Не всегда оставалась. Но я была живой. И рядом с ней была именно я – со своими сомнениями, сопротивлением, правдой.
Сейчас, когда я думаю о ней, мне важно именно это. Не то, сколько раз я не оправдала ожиданий. А то, что между нами не было лжи. И, может быть, это тоже форма любви.
🌿🕊🌿