— Где вещи моего брата?! Ты вышвырнула его, потому что он курил на кухне?! Это моя кровь! Он будет жить здесь столько, сколько захочет! А ты сейчас пойдешь искать его по району, иначе я тебя саму с лестницы спущу! Мне плевать на дым, брат важнее твоих капризов! — кричал муж на жену, брызгая слюной так, что Ирине приходилось жмуриться.
Глеб не просто вошел в квартиру — он ворвался, словно штормовой ветер, вышибающий окна. Входная дверь с грохотом ударилась о стену, оставив на обоях глубокую вмятину от ручки, но он даже не оглянулся. Его тяжелые ботинки, которые он даже не подумал снять, оставляли грязные, жирные следы на светлом ламинате коридора, прокладывая путь разрушения прямиком на кухню.
Ирина стояла у раковины, застыв с мокрой губкой в руке. Она только закончила отмывать жирный налет с кафеля — следы вчерашней ночной трапезы Коляна, но теперь поняла, что все её усилия были напрасны. Воздух в кухне, который она полдня пыталась очистить от едкого запаха дешевого табака и перегара, мгновенно наполнился тяжелым духом мужского пота, машинного масла и неконтролируемой, звериной агрессии.
Глеб налетел на кухонный стол как разъяренный бык. На столе стоял еще теплый ужин: кастрюля с гуляшом, тарелка с нарезанным хлебом и солонку. Одним резким, широким движением руки он смел всё это, но этого показалось мало. Рыча сквозь зубы, муж подцепил край массивной столешницы и с нечеловеческой силой рванул вверх.
Грохот был оглушительным. Тяжелый стол перевернулся в воздухе, ударился боком о холодильник, оставив на белой эмали глубокую царапину, и с треском рухнул на пол. Керамическая плитка жалобно хрустнула. Крышка кастрюли зазвенела, крутясь волчком, а густая подлива бурой жижей растеклась по полу, смешиваясь с осколками тарелок и кусками хлеба.
— Ты оглохла, тварь?! — Глеб перешагнул через ножку перевернутого стола, наступая прямо в месиво из еды и стекла. — Я спрашиваю, где сумка Коляна? Я прихожу с смены, устал как собака, а дома стерильно, как в морге, и брата нет! Ты что, решила, что бессмертная?
Ирина вжалась спиной в холодный подоконник. Пути к отступлению не было — Глеб, огромный, раздувшийся от ярости, перекрывал собой весь проход. Его лицо налилось кровью, став багрово-красным, вены на шее вздулись толстыми жгутами, пульсируя в такт бешеному ритму сердца.
— Я не вышвырнула его, — голос Ирины был сухим и ломким, но она заставила себя смотреть мужу в глаза. — Я просто выставила его вещи за порог. Он спал пьяный, я не смогла его разбудить, чтобы сказать лично. Глеб, так больше нельзя было. Две недели... Я терпела две недели.
— Чего ты терпела?! — заорал он, делая шаг вперед и нависая над ней скалой. — Что родной человек живет в тепле? Что у него есть крыша над головой после пяти лет ада? Ты хоть понимаешь, что такое зона? Ты хоть раз там была? А он там гнил! И теперь, когда он вышел, ты, сука, смеешь морщить нос из-за запаха сигарет?
— Дело не только в сигаретах! — крикнула Ирина, чувствуя, как внутри закипает отчаяние пополам со страхом. — Он привел вчера каких-то наркоманов! Они варили что-то в моей кастрюле! Он мочится мимо унитаза и не смывает, Глеб! Вся квартира провоняла мочой и гнилью! Я сегодня нашла окурок в вазочке с конфетами! Это не человек, это животное, которое гадит там, где ест!
Звук пощечины был коротким и хлестким. Голова Ирины мотнулась в сторону, щека мгновенно вспыхнула огнем, а во рту появился солоноватый привкус крови — зубы рассекли губу изнутри. Она не заплакала. Слезы высохли еще неделю назад, когда она впервые нашла Коляна спящим в их постели в уличной одежде. Сейчас осталась только ненависть.
— Не смей, — прошипел Глеб, хватая её за подбородок грубыми, мозолистыми пальцами и больно сжимая челюсть. — Не смей открывать свой поганый рот про моего брата. Он — семья. Он — моя кровь. Мы с ним на одной пайке росли, когда тебя и в проекте не было. Если он ссыт мимо унитаза — значит, у него травма душевная, значит, руки дрожат после карцера! А ты должна понимать! Должна жалеть! А ты что сделала? Выкинула его как щенка?
Он оттолкнул её лицо, и Ирина больно ударилась затылком о раму окна. Глеб развернулся, пнул валяющуюся под ногами буханку хлеба, которая отлетела в угол, и снова уставился на жену тяжелым, немигающим взглядом.
— Значит так, королева, — его голос стал тише, но от этого еще страшнее. Это был голос человека, который не шутит. — Слушай внимательно, повторять не буду. Сейчас ты берешь ноги в руки и идешь на улицу. Ты обшаришь каждый подвал, каждую лавку, каждую наливайку в этом районе. Ты найдешь Коляна. Ты приведешь его домой. Ты извинишься перед ним так, чтобы он поверил.
— Я никуда не пойду, — выдохнула Ирина, прижимая ладонь к горящей щеке. — Я не буду искать уголовника по притонам. Пусть идет в общежитие, пусть снимает комнату... Ты работаешь, я работаю, мы можем дать ему денег...
— Денег?! — Глеб ударил кулаком в стену рядом с её головой так сильно, что посыпалась штукатурка. — Ему не деньги нужны, ему семья нужна! Ты не поняла меня? Если ты сейчас же не выйдешь отсюда искать его, я устрою тебе ад. Ты думаешь, это скандал? Нет, Ира, это разминка. Если Колян не вернется через час, я приведу сюда всех его кентов. Всех, кто откинулся. Они будут жить здесь. Они будут спать на нашей кровати, жрать из твоей любимой посуды и курить прямо в зале. А ты будешь их обслуживать. Стирать их носки, подавать водку и улыбаться. Ты поняла меня?
Ирина смотрела на мужа и видела перед собой чужого человека. Того Глеба, за которого она выходила замуж три года назад, больше не существовало. Его поглотила эта странная, извращенная верность "крови", в которой не было места уважению к жене, а было только слепое поклонение криминальному авторитету старшего брата.
— Ты больной, — прошептала она.
— Я справедливый, — отрезал Глеб. — Время пошло. Если вернешься одна — лучше не возвращайся вообще. Дверь открыта. Вали.
Он отошел от окна, демонстративно наступив на осколок тарелки. Хруст фарфора прозвучал как приговор их прошлой жизни. Глеб встал посреди разгромленной кухни, скрестив руки на груди, всем своим видом показывая, что разговор окончен и начался отсчет времени до исполнения приговора.
Ирина не сдвинулась с места. Она не побежала к двери, не схватила куртку и не бросилась в дождливую темноту искать человека, который превратил её жизнь в кошмар. Она прекрасно знала, где сейчас Колян. Его не нужно было искать по всему району — его хриплый, прокуренный смех наверняка уже разносился по лестничной площадке двумя этажами ниже, где на подоконнике всегда дежурила початая "полторашка" дешевого пива и собирались местные маргиналы. Он не ушел далеко; такие паразиты, как он, не покидают тело донора, пока не высосут всё до последней капли.
Она медленно, преодолевая дрожь в коленях, наклонилась и подняла с пола уцелевший совок.
— Ты оглохла? — Глеб наблюдал за ней с брезгливым интересом, словно энтомолог за жуком, которого собирался раздавить. — Я сказал — искать. Или ты думаешь, я шучу?
— Он в подъезде, Глеб, — глухо отозвалась Ирина, начиная сгребать в кучу осколки любимых тарелок, перемешанные с кусками мяса и хлебным мякишем. Жирная подлива испачкала ей руки, но она даже не поморщилась. Брезгливость умерла в ней еще на третий день пребывания деверя в их доме. — Он никуда не уйдет. Он вернется, как только проголодается или захочет в туалет.
Глеб хмыкнул, достал из кармана пачку сигарет и, демонстративно чиркнув спичкой, закурил. Прямо здесь, на кухне, где Ирина годами запрещала даже думать о табаке. Сизый дым потянулся к потолку, смешиваясь с тяжелым запахом разлитого гуляша и мужского пота. Это был жест окончательного завоевания территории.
— Ну раз ты такая умная и всё знаешь, — он выпустил струю дыма в сторону жены, — тогда меняем план. Вместо того чтобы бегать, ты сейчас накроешь поляну. Такую, чтобы, когда брат зайдет, у него глаза на лоб полезли. Чтобы он понял: его тут ждут, его тут уважают.
Он прошелся по кухне, намеренно наступая тяжелыми ботинками в лужи на полу, размазывая грязь еще сильнее. Хруст стекла под его подошвой звучал как выстрелы.
— Доставай всё, что есть в холодильнике, — командовал он, расхаживая взад-вперед, пока Ирина на коленях собирала последствия его вспышки гнева. — Колбасу ту, сервелат, что ты на праздник берегла — режь. Огурцы соленые, грибы. Сало достань. Водку из морозилки. Чтобы через двадцать минут стол ломился. Колян любит по-людски посидеть.
— У нас нет водки, — механически ответила Ирина, высыпая мусор в ведро. — Ты всё выпил в прошлые выходные с ним же.
— Значит, беги в магазин! — рявкнул Глеб, но тут же осекся, передумав. — Хотя нет... Ты сейчас сбежишь. Знаю я твою породу. У тебя в заначке коньяк был, подарочный. Открывай.
— Это отцу на юбилей, — Ирина подняла голову. В её глазах не было мольбы, только холодное констатирование факта.
— Был отцу, станет брату! — Глеб пнул ведро, и оно с грохотом отлетело к стене. — Ты, Ира, никак не поймешь одной простой вещи. Колян страдал. Ты хоть представляешь, что он там жрал пять лет? Баланду, от которой кишки сворачиваются! Он там на одной капусте гнилой сидел! А ты тут задницу в тепле грела, йогурты свои ела да кофе по утрам варила. Ты ему должна! Мы все ему должны, потому что он жизнь прохавал, пока мы тут в игрушки играли.
Глеб вошел в раж. Ему нужно было оправдать свою агрессию, подвести под неё философскую базу, превратить обычное бытовое свинство в высокую трагедию. Он опирался о подоконник, стряхивая пепел прямо на пол, туда, где Ирина только что протерла тряпкой, и вещал голосом проповедника.
— У человека желудок испорчен! У него нервы ни к черту! Ему расслабляться надо, ему уют нужен, домашнее тепло! А ты? "Курит он на кухне"! Да пусть хоть костер тут разведет! Он свое отстрадал. Теперь его время кайфовать. А твое дело — обеспечить этот кайф. Ты баба, твоя функция — создавать уют, а не морду воротить.
Ирина молча встала, подошла к раковине и вымыла руки. Ледяная вода немного остудила пылающую щеку. Она смотрела на мужа в отражении темного окна и видела не защитника, не опору, а надзирателя. Тюрьма, о которой он так пафосно рассуждал, теперь была не где-то далеко, за колючей проволокой. Она пришла сюда. Глеб притащил её в их дом, впитал её законы и теперь насаждал их с рвением неофита.
— Режь колбасу, я сказал! — Глеб, видя её бездействие, сделал резкий выпад в её сторону. — И тарелки доставай новые. Те, с золотой каемкой. Брат должен есть как человек, а не как собака из миски.
Ирина открыла холодильник. Холодный свет лампочки осветил полки, набитые продуктами, которые она покупала на свою зарплату. Палка сервелата, банка маринованных опят, кусок домашнего сала. Всё это теперь принадлежало не им. Всё это было данью, откупом, жертвоприношением идолу, которого сотворил Глеб.
Она достала колбасу и положила её на разделочную доску. Взяла нож. Рука не дрогнула.
— Тоненько режь, красиво, — Глеб встал у неё за спиной, дыша перегаром в затылок. — Чтобы просвечивала. И лимончик порежь. Колян любит коньяк лимоном закусывать. И только попробуй сделать кислое лицо, когда он придет. Улыбайся. Ты рада гостю. Ты счастлива, что семья воссоединилась. Поняла?
— Поняла, — тихо сказала Ирина.
Она резала колбасу, и каждый взмах ножа был четким, выверенным. Она чувствовала, как внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, сворачивается в тугой, горячий узел пружина. Страх уходил, уступая место чему-то темному и тяжелому, как могильная плита. Она раскладывала ломтики на тарелке, создавая идеальный натюрморт среди хаоса, и слушала, как Глеб продолжает бормотать за спиной о "понятиях", "братстве" и "уважении".
— Вот так, — одобрительно хмыкнул он, когда она поставила тарелку на уцелевший край столешницы, который он успел поднять и прислонить к стене, так как ножки были сломаны. — Теперь хлеб. И рюмки. Хрустальные бери.
В этот момент в дверь позвонили. Звонок был не коротким и вежливым, а настойчивым, длинным, вдавливающим кнопку в стену. Так звонят не гости. Так звонят хозяева, которые забыли ключи и требуют, чтобы им немедленно открыли.
Глеб расплылся в широкой, безумной улыбке, в которой смешались облегчение и торжество.
— Ну вот! Я же говорил! — он победно ткнул пальцем в сторону коридора. — Брат пришел! Слышишь? Сам пришел! А ты его хоронила! Давай, встречай! И помни, Ира: одно кривое слово, один косой взгляд — и я за себя не ручаю.
Он двинулся открывать, на ходу поправляя сбившуюся футболку, словно шел на прием к генералу. Ирина осталась на кухне. Она смотрела на накрытый "стол" — сюрреалистичный пир среди грязи и разрухи — и крепче сжимала в руке рукоятку ножа, который забыла положить в мойку. Дверь распахнулась, и квартиру заполнил громкий, хриплый бас, от которого хотелось заткнуть уши и бежать без оглядки. Но бежать было некуда. Ловушка захлопнулась.
— Ну что, потеряли кормильца? — раздался из коридора голос, похожий на скрежет ржавой лопаты по бетону.
В кухню ввалился Колян. Он выглядел так, словно только что вылез из мусорного бака, в котором провел последние несколько часов под проливным дождем. Его дешевая болоньевая куртка, местами прожженная сигаретами, блестела от влаги, с обвисших спортивных штанов капала грязь. Но самое страшное было не в одежде, а в лице. Серая, землистая кожа, глубокие рытвины на щеках и глаза — маленькие, колючие, бегающие, в которых светилось наглое осознание собственной безнаказанности.
От него несло такой смесью сырости, дешевого табака и застарелого перегара, что этот запах, казалось, можно было резать ножом. Он мгновенно вытеснил остатки воздуха в квартире, заполняя собой каждый угол.
— Братуха! — Глеб бросился к нему, распахнув объятия, словно встречал героя войны, а не родственника, который только что шатался по подъездам. — Живой! А я тут уже Ирку воспитываю! Думала, ты ушел!
Колян небрежно позволил себя обнять, похлопав брата по спине тяжелой, грязной ладонью с обломанными ногтями, под которыми чернела вековая траурная кайма.
— Да куда я уйду от родной кровинушки? — усмехнулся он, обнажая ряд желтых, прокуренных зубов. — Я просто воздухом дышал. Нервы успокаивал. А то у вас тут атмосфера... напряженная.
Он отстранил Глеба и по-хозяйски прошел на кухню, не разуваясь. Грязь с его кроссовок смачно чавкала по ламинату, а затем и по кухонной плитке, смешиваясь с разлитым соусом и осколками, которые Ирина не успела до конца убрать.
Увидев разгром, Колян присвистнул.
— Ого! Ну ни хрена себе страсти! — он пнул носком ботинка перевернутую табуретку. — Это что, в мою честь салют был? Или это твоя, — он кивнул в сторону Ирины, даже не глядя на неё, — посуду мыть не хотела?
— Это мы порядок наводили! — радостно загоготал Глеб, подхватывая этот тон. — Устанавливали, так сказать, иерархию! Садись, Колян, садись, дорогой! Сейчас всё будет!
Колян плюхнулся на единственный уцелевший стул. Он развалился на нем, широко расставив ноги, и выложил на стол пачку мятых сигарет и зажигалку. Его взгляд скользнул по Ирине — липкий, оценивающий, раздевающий. В этом взгляде не было ни капли благодарности за приют, только холодное презрение хищника к травоядному.
— Ну что, хозяюшка, — протянул он, вытаскивая сигарету и закуривая прямо над тарелкой с нарезанной колбасой. — Чего замерла? Наливай давай. Видишь, гость с мороза. Или мне самому за бутылкой лезть?
Ирина стояла у столешницы, чувствуя, как внутри всё каменеет. Она смотрела на пепел, который уже начал падать с сигареты Коляна на белоснежные ломтики сала, и понимала: это конец. Не просто скандал, не просто ссора. Это осквернение всего, что она пыталась строить в этих стенах.
— Давай, Ира! — подгонял Глеб, суетясь вокруг брата, как официант, ожидающий чаевых. — Коньяк доставай! И рюмки! Живее!
Она механически достала бутылку, сорвала акцизную марку. Руки не дрожали — они были ледяными и чужими. Она разлила янтарную жидкость по хрустальным рюмкам. Жидкость плескалась, переливаясь через край, потому что Колян, ухмыляясь, специально качнул стол коленом.
— Опа! — заржал он. — Ручки-то трясутся! Боится, значит уважает! Да, братан?
— А то! — поддакнул Глеб, хватая свою рюмку. — Она у меня смирная, когда надо. Просто иногда берега путает, забывает, кто в доме мужик. Но я напомнил.
Колян опрокинул рюмку в себя, даже не чокаясь, крякнул и занюхал рукавом грязной куртки, проигнорировав нарезанный лимон.
— Хорошо пошла, — выдохнул он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Теплая только. В следующий раз, Ирка, водку в морозилку клади. Я теплую не люблю, меня с неё мутит. Усекла?
Ирина молчала. Она стояла у стены, скрестив руки, и смотрела на этот сюрреалистичный пир чумы. Двое мужчин сидели посреди разрушенной кухни, в грязи и осколках, пили дорогой коньяк и чувствовали себя королями жизни.
— Ты чего молчишь-то? — Колян вдруг подался вперед, и его лицо оказалось совсем близко. — Не рада мне? Или брезгуешь? Ты, говорят, мои вещички на лестницу выставила? Думала, я бомжевать пойду?
— Колян, да забей ты на неё! — махнул рукой Глеб, наливая по второй. — Баба — она дура и есть. Главное, что я здесь решаю. А я сказал — ты живешь с нами. И точка.
— Не, братан, тут дело принципа, — Колян не сводил тяжелого взгляда с Ирины. — Она же на меня как на говно смотрит. Видишь? Стоит, губы поджала. Королева. А кто ты такая есть-то? Квартира эта — Глеба. Деньги — Глеба. Ты тут приживалка, как и я. Только я — брат, кровь родная. А ты — сегодня есть, завтра нет. Другую найдем, помоложе и посговорчивее.
Он захохотал, довольный своей шуткой, и хлопнул Глеба по плечу. Глеб на секунду замер, глянув на жену, но потом, увидев одобрение в глазах старшего брата, выдавил из себя смешок.
— Ну, ты скажешь тоже, Колян... Хотя, доля правды есть. Ирка, слышала? Будешь выделываться — найдем замену!
Этот смех мужа стал последней каплей. Если до этого Ирина еще надеялась на какой-то остаток рассудка у Глеба, на то, что он играет роль, чтобы успокоить брата, то теперь иллюзии рассыпались в прах. Он не играл. Он действительно считал, что унижать её перед этим уголовником — это весело. Это по-мужски.
Колян, почувствовав поддержку, совсем распоясался. Он подцепил грязным пальцем кусок колбасы, отправил его в рот, а затем, не прожевав, ткнул вилкой в сторону Ирины.
— Слышь, метнись-ка в магазин. Пивка охота. Коньяк этот — компот для баб. Нормальные пацаны пивом догоняются. И сигарет возьми, мои кончаются. Давай, одна нога здесь, другая там.
— Деньги дай, — Глеб полез в карман, но Колян остановил его руку.
— Э, не! Пусть сама платит. Штрафная, так сказать. За моральный ущерб. Я там на лестнице замерз, пока она тут в тепле сидела. Пусть искупает вину.
Глеб посмотрел на жену мутным взглядом. Алкоголь на пустой желудок и адреналин ударили ему в голову.
— Слышала? — рявкнул он. — Иди в магазин. Купишь "Жигулевского", три полторашки. И "Парламент" брату. За свои. Это тебе урок будет, как семью уважать.
Ирина медленно отлепилась от стены. В кухне повисла тишина, нарушаемая только чавканьем Коляна. Она подошла к столу. Но не чтобы взять список покупок. Она подошла вплотную к мужу, глядя на него сверху вниз. В её взгляде больше не было страха. Там была пустота, страшная и звонкая, как выжженная степь.
— Я никуда не пойду, — произнесла она тихо. — И обслуживать твоего зека я больше не буду.
Колян перестал жевать. Глеб медленно поднялся, опрокинув стул. Его лицо исказилось от бешенства, смешанного с ужасом перед братом за неповиновение жены.
— Чего ты сказала? — прохрипел он. — Повтори.
— Я сказала нет. Пейте сами. Жрите сами в этом свинарнике. Я в этом не участвую.
— Опа! — Колян откинулся назад, с интересом наблюдая за сценой, словно в театре. — Бунт на корабле, братуха! Твоя баба тебя ни в грош не ставит. При мне тебя опускает. Ты это так оставишь?
Глеб сжал кулаки так, что побелели костяшки. Вены на его лбу вздулись, готовые лопнуть. Он шагнул к Ирине, занося руку.
— Ты сейчас у меня кровью умоешься, тварь... — прошипел он. — Ты опозорить меня решила? Перед братом?!
Ситуация достигла той точки кипения, после которой возврата к нормальной жизни уже не бывает. Воздух в кухне наэлектризовался до предела, готовый взорваться от любой искры.
Глеб замер лишь на секунду, словно переваривая услышанное. Его лицо, искаженное алкоголем и бешенством, на мгновение стало пустым, как у манекена, а затем его глаза налились такой темной, осязаемой ненавистью, что воздух в кухне, казалось, затрещал от напряжения.
— Не участвуешь? — переспросил он обманчиво спокойным голосом, который вибрировал от сдерживаемой ярости. — Ты, тварь, думаешь, у тебя здесь есть право голоса? Думаешь, ты можешь открывать рот, когда мужчины разговаривают?
Резким, неуловимым движением он схватил со стола тарелку с той самой колбасой, которую Ирина так старательно нарезала минуту назад. Фарфор просвистел в воздухе и с глухим звуком врезался в стену прямо над головой жены. Осколки брызнули во все стороны, кусочки сервелата и лимона разлетелись по кухне, прилипая к обоям, падая ей в волосы и на одежду.
Ирина даже не моргнула. Она стояла, как изваяние, ощущая, как по щеке стекает капля жирного сока, но внутри неё что-то оборвалось окончательно. Страха больше не было. Было только омерзение — такое сильное, что к горлу подкатывала тошнота.
— Воспитывай, братуха! — одобрительно загоготал Колян, откидываясь на стуле и прикуривая новую сигарету от бычка старой. — Бабу нужно держать в узде. А то ишь, расслабилась. Я же говорил — гнилая она у тебя. Не уважает нашу породу.
Глеб, подстегиваемый голосом брата, окончательно потерял человеческий облик. Он схватил стул, на котором только что сидел, и с размаху ударил им об пол. Ножки подломились с сухим треском, сиденье отлетело в сторону, ударившись о кухонный гарнитур и оставив на нем глубокую вмятину.
— Ты никто! — заорал он, брызгая слюной. — Ты — пустое место! Эта квартира — моя! Этот стол — мой! И брат мой будет жить здесь столько, сколько захочет! А если тебе что-то не нравится — будешь спать на коврике в прихожей, как собака!
Он подошел к ней вплотную, вдавливая её своим массивным телом в стену. От него исходила волна жара и агрессии.
— Ты сейчас же пойдешь в магазин, — прошипел он ей в лицо, и его дыхание было смрадным и тяжелым. — И купишь всё, что сказал Колян. И накроешь поляну. И будешь улыбаться, сука, будешь радоваться, что мы вообще позволяем тебе здесь находиться. Или я клянусь, я разнесу здесь всё до основания. Я сорву эти твои шкафчики, я разобью твою плиту, я выкину все твои шмотки в окно.
— Бей, — тихо сказала Ирина, глядя ему прямо в налитые кровью глаза. — Ломай. Круши. Ты уже всё сломал, Глеб. Нет больше никакой семьи. Есть только ты и твой уголовник. Вы стоите друг друга.
Эти слова подействовали на него как красная тряпка на быка. Глеб взревел, схватил рукой дверцу навесного шкафа и с силой рванул её на себя. Петли не выдержали. Дверца с треском вырвалась "с мясом", обнажая полки с крупами и специями. Глеб швырнул её в коридор, где она с грохотом ударилась о зеркало шкафа-купе. Звон разбитого стекла разнесся по всей квартире похоронным набатом.
— Семьи нет?! — орал он, хватая банки с крупой и швыряя их на пол. Гречка, рис, макароны — всё это смешивалось с грязью, стеклом и разлитым коньяком, превращая кухню в настоящую помойку. — Это ты — не семья! Ты — предательница! Ты кусок мяса, который возомнил себя человеком! Колян за меня жизнь отдаст, а ты пожалела сраной водки?!
Колян сидел среди этого хаоса и улыбался. Ему нравилось происходящее. Это была его стихия — разрушение, грязь, унижение. Он чувствовал себя режиссером этой драмы, дергающим за ниточки.
— Да брось ты её, Глеб, — лениво протянул он. — Не марай руки. Видишь же, бесполезно. Давай лучше пацанов позовем. Устроим настоящий праздник. А эта пусть сидит в своей комнате и слушает, как нормальные люди отдыхают.
Глеб остановился. Тяжело дыша, он обвел безумным взглядом руины кухни, затем посмотрел на жену. В его взгляде больше не было ничего от того мужчины, которого она когда-то любила. Там была только злоба и тупое желание причинить боль.
— А ведь точно, — он криво ухмыльнулся и вытащил из кармана телефон. — Ты права, Ира. Семьи с тобой не получилось. Ну и хрен с ним. Зато у меня есть друзья. Настоящие.
Он начал набирать номер, демонстративно включив громкую связь. Гудки раздались в мертвой тишине разгромленной квартиры.
— Алло, Серый? — громко крикнул Глеб в трубку, не сводя торжествующего взгляда с жены. — Здарова, бродяга! Чего делаешь? Давай бери Леху, Винта и подтягивайтесь ко мне. Да, прямо сейчас. Повод есть! Брат вернулся! И хата теперь свободная. Бабы нет, есть только обслуга. Давай, жду! Водки берите побольше, закуски навалом!
Он сбросил вызов и сунул телефон обратно в карман.
— Слышала? — он шагнул к ней, и Ирина невольно вжалась в стену, ожидая удара. Но он не ударил. Он сделал хуже. — Через полчаса здесь будут люди. Много людей. Мы будем пить, курить, орать песни и делать всё, что захотим. А ты... Ты пойдешь в спальню. Запрешься там и не высунешь носа, пока я не разрешу. А если выйдешь или вякнешь хоть слово — я отдам тебя пацанам. Они давно женской ласки не видели. Поняла меня?
Ирина молчала. Её мир, её уютный, чистый мир, который она собирала по крупицам, рухнул окончательно. Не было больше ни мужа, ни дома, ни безопасности. Была только эта грязная кухня, запах перегара и двое чудовищ, захвативших её жизнь.
— Пошла вон с глаз моих! — рявкнул Глеб, указывая на дверь. — Чтобы духу твоего здесь не было! И молись, чтобы закуски хватило, иначе я тебя подниму и заставлю готовить.
Ирина оттолкнулась от стены. Ноги были ватными, но она заставила себя идти. Она перешагнула через вырванную дверцу шкафа, прошла по хрустящим осколкам зеркала в коридоре, чувствуя спиной липкие, торжествующие взгляды мужчин.
— И дверь закрой плотнее! — крикнул ей вслед Колян, разразившись хриплым смехом. — Нам тут секретничать надо!
Она вошла в спальню. Здесь всё еще было чисто и тихо, но этот покой был обманчив. Это была камера смертника перед казнью. Ирина не стала плакать. Она не стала собирать вещи. Сил не было ни на что. Она просто села на край кровати, глядя в одну точку на стене.
Из кухни донесся звон бутылок — Колян достал из заначки брата еще что-то спиртное. Раздался громкий, пьяный гогот Глеба, перекрывающий шум дождя за окном.
— За свободу, брат! — донесся его крик. — За настоящую мужскую свободу!
В квартире хлопнула входная дверь — видимо, кто-то из соседей или, что хуже, первые "гости" уже прибыли, так как подъездная дверь была всегда нараспашку. Шум нарастал. Ад только начинался, и Ирина знала: это надолго. Возможно, навсегда. В этом доме больше не было места ни любви, ни жалости, ни надежде. Только грязная посуда, сигаретный дым и чужие, злые голоса, заполняющие каждый уголок её бывшего рая…