Антонина Тимофеевна сидела в комнате в своей инвалидной коляске, чуть отвернувшись к окну. За мутным стеклом медленно таял серый зимний день, такой же бесцветный, как и все ее последние годы. Ноги давно забыли, что значит сделать шаг. Иногда ей казалось, что они вообще не ее, просто чужие, тяжелые, бесполезные предметы, приставленные к телу. А лицо… лицо неумолимо выдало всё, что пришлось вынести. Боль последних лет прорезала его глубокими бороздами, оставив следы не только возраста, но и утрат, бессонных ночей, отчаяния.
На коленях у Антонины Тимофеевны лежал семейный альбом. Старый, в потрескавшейся коричневой обложке, с пожелтевшими уголками страниц. Она всегда хранила его бережно, как самую большую драгоценность. Здесь была вся их жизнь по кадрам, по мгновениям, по улыбкам, которые уже никогда не повторятся. Перелистывать его было и приятно, и больно одновременно.
Вот они всей семьей на даче у Васиного двоюродного брата. Вася еще молодой, крепкий, с густыми темными волосами и уверенной улыбкой. Она рядом стройная, с живыми глазами, в легком платье, которое сама шила по выкройке из журнала. Тогда она была настоящей красавицей, хотя сама этого никогда не признавала. На следующей фотографии муж держит на руках Санька, пухлого, серьезного мальчика, а рядом Тоня, еще совсем молодая, прижимает к себе маленького Ванюшку, закутанного в одеяльце. Оба сына — ее гордость, ее радость, смысл жизни.
— Было время… — тихо прошептала она, даже не заметив, как слова сорвались с губ.
Да, было время, когда она усталости не знала. Дом, дети, работа — всё на ней. Муж постоянно в разъездах. Вася работал водителем на большегрузах, колесил по всей стране. Север, Урал, дальние трассы, бессонные ночи, вечный холод и опасность. Он редко бывал дома, но каждую копейку зарабатывал для семьи. Хотел, чтобы у жены и детей было всё, чтобы ни в чем не нуждались.
И ведь получилось. Благодаря Васе они купили эту двухкомнатную квартиру. Не сразу, не легко, копили годами, отказывали себе во многом, но купили. Потом помогли старшему сыну с жильем. Саша тоже живет в двухкомнатной. Антонина Тимофеевна тогда плакала от счастья: сын взрослый, своя крыша над головой, своя семья.
А вот Ванюшка… Она перевернула страницу и задержала взгляд. Здесь Ваня еще школьник, худенький, с чуть виноватой улыбкой, словно заранее извинялся за что-то. Учеба ему давалась тяжело, да и усидчивости не хватало. Сколько она с ним билась, сколько ночей сидела за тетрадями, всё без толку. Вася тогда только вздыхал:
— Ладно, Тоня, не всем же профессорами быть. Главное, чтоб человек хороший был.
Кто же знал, что всё оборвется так внезапно.
Антонина Тимофеевна закрыла альбом и на мгновение прижала его к груди. В памяти, как назло, всплыл тот страшный день. Телефонный звонок. Чужой голос. Слова, которые она сначала не смогла понять: авария, гололед, север, погиб. Василий погиб.
Он разбился на трассе во время гололеда. Машину занесло, и многотонный большегруз не оставил шансов. Всё, что он зарабатывал годами, все его труды ушли в одно мгновение на перевоз тела, на похороны, на поминки. Антонина тогда словно ослепла и оглохла. Она механически ходила, говорила, принимала соболезнования, но внутри была пустота.
После похорон жизнь не стала легче. Она продолжала работать простым бухгалтером. На работе ворочала большими цифрами, сводила балансы, отчеты, а на руки получала копейки. Денег едва хватало на самое необходимое. Иногда приходилось выбирать: купить лекарства или отложить на коммуналку. Но она не жаловалась. Привыкла терпеть.
А два года назад всё рухнуло окончательно. Она упала, вроде бы ничего особенного, обычный день, обычная кухня. Подскользнулась, неудачно повернулась… Боль была такая, что потемнело в глазах. Скорая, больница, обследования. Вердикт врачей прозвучал приговором: на ноги она больше не встанет.
С тех пор Антонина Тимофеевна и жила в этой комнате. В четырех стенах, где каждый предмет хранил память. Вот шкаф, который они с Васей собирали сами. Вот диван, на котором он любил читать газету после рейса. Вот подоконник, где когда-то стояли цветы, которые она выращивала с любовью.
Она снова открыла альбом и медленно перелистнула страницу. Здесь Вася держит Санька за плечо, уже подростка, серьезного, ответственного. Рядом Ваня, улыбающийся, немного рассеянный. Тогда она еще верила, что всё у них будет хорошо. Что дети вырастут, станут самостоятельными, что старость будет спокойной.
Антонина Тимофеевна вздохнула. Старость оказалась совсем другой. Не такой, о какой мечтают. Не с внуками на коленях и не с мужем рядом. А с болью, одиночеством и бесконечными мыслями о том, что будет дальше.
Она закрыла альбом, положила его на тумбочку и долго сидела неподвижно.
С тех пор Антонина Тимофеевна и жила в этих четырех стенах, словно в тюрьме. Дверь вроде бы не заперта, окна открываются, но выбраться за порог она уже не могла. Мир сузился до размеров квартиры: комната, кухня, коридор, ванная — всё, что раньше было частью обычной жизни, теперь превратилось в замкнутый круг. Каждый день похож на предыдущий, каждый час тянется медленно, будто время здесь тоже передвигается на костылях.
Утро начиналось одинаково. Просыпалась она рано, еще затемно. Боль в спине и ногах не давала долго лежать. Антонина Тимофеевна смотрела в потолок и слушала, как за стеной кто-то включает воду, хлопает дверьми, собирается на работу. Жизнь вокруг продолжалась, кипела, а она оставалась в стороне наблюдателем.
Соседи ее не бросали. Это было единственным утешением. То тетя Галя из соседнего подъезда заглянет, принесет свежий хлеб. То Лида, живущая этажом ниже, зайдет поболтать, расскажет последние новости: кто женился, кто развелся, у кого внуки родились. Эти разговоры, вроде бы пустяковые, помогали Антонине Тимофеевне чувствовать себя живой, нужной.
Раз в неделю наведывалась старшая сноха — Люба. Антонина Тимофеевна каждый раз ждала этого дня, как праздника. Люба приходила после работы, уставшая, но всегда с улыбкой. Сразу же снимала пальто, закатывала рукава и принималась за дела: мыла полы, вытирала пыль, стирала, варила суп или кашу. Делала всё быстро, ловко.
— Любочка, да ты присядь хоть, отдохни, — каждый раз говорила Антонина Тимофеевна, глядя, как та мечется по квартире.
— Потом, мам, потом, — отвечала Люба и снова бралась за тряпку.
Для Антонины Тимофеевны слово «мам» звучало как музыка. Тепло разливалось по груди, и на глаза невольно наворачивались слезы. Люба была ей как родная дочь, заботливая, внимательная, добрая. Золото, а не сноха. И Антонина была благодарна ей за всё: за помощь, за внимание, за то, что не оставляла одну.
Каждый день ходить Люба, конечно, не могла. Работа, своя семья, заботы. Антонина Тимофеевна это прекрасно понимала и никогда не упрекала. Ей хватало и этого одного визита в неделю, чтобы продержаться еще несколько дней.
А четыре дня назад заехал Иван.
Она сразу почувствовала что-то неладное. Иван был напряженный, молчаливый. Обычно он, даже если приходил редко, старался говорить побольше о детях, о бытовых мелочах. А тут сел на стул, посмотрел в пол и долго молчал. Антонина Тимофеевна даже испугалась.
— Вань, что случилось? — наконец не выдержала она.
Он вздохнул, потер ладонями колени и выдал, словно заранее заготовленную фразу:
— Мам, ты не думала о том, чтоб продать квартиру?
У Антонины Тимофеевны внутри всё оборвалось. Слова сына повисли в воздухе, тяжелые, неприятные. Она молчала, не зная, что ответить.
— Мы бы с Ксенией купили себе, — продолжал Иван, — и тебя к себе взяли. Ну что ты тут одна? Тяжело же тебе.
Он говорил вроде бы правильные вещи. Забота, участие. Но что-то в его тоне настораживало. Антонина Тимофеевна почувствовала, как внутри поднимается тревога.
— А зачем продавать? — тихо спросила она. — Вы бы сюда перебрались.
Иван поморщился.
— Мам, тут тесно будет. Ну сама подумай. А если продать, мы бы купили трешку. Всем места хватит. И тебе удобнее будет, и детям.
Тяжело ей было это слушать. Квартира… Эта квартира Васе досталась от автопредприятия, как сегодня любят говорить, по скидке. Тогда это было счастье- получить жилье от работы за полцены. Здесь прошла почти вся ее жизнь. Здесь она растила сыновей, ждала мужа из рейсов, плакала и смеялась. Каждый уголок был родной, пропитанный воспоминаниями.
Антонина Тимофеевна смотрела на Ивана и вдруг отчетливо поняла: если она продаст эту квартиру, назад дороги не будет. Всё, что связывало ее с прошлым, с Васей, исчезнет.
— Я подумаю, Ваня, — наконец сказала она.
Он заметно расслабился, словно услышал именно то, что хотел.
— Подумай, мам. Это же для всех лучше, — сказал он, поднялся и быстро собрался уходить.
Когда за ним закрылась дверь, Антонина Тимофеевна долго сидела неподвижно. Сердце колотилось, в голове крутились одни и те же мысли. «Продать… переехать… трешка…»
А что, если правда так будет лучше? Не быть одной, жить рядом с детьми, с внуками. Но тут же всплывал другой вопрос: а нужна ли она там будет? Или станет лишней, обузой?
Она посмотрела на стены, на старую мебель, на фотографии. Всё здесь было ее жизнью. И расставаться с этим было невыносимо больно.
Вечером, когда в квартире стемнело, а за окном зажглись фонари, Антонина Тимофеевна снова взяла в руки семейный альбом. Перелистывала страницы, словно ища в них подсказку. Вася смотрел с фотографий уверенно и спокойно, будто говорил: «Думай, Тоня. Не спеши».
Она закрыла альбом и глубоко вздохнула. Решение давалось тяжело. Слишком многое было поставлено на карту.
Эту ночь Антонина Тимофеевна почти не спала. Она лежала в полудреме, с обрывками мыслей, которые крутились в голове, как заезженная пластинка. Она то и дело возвращалась к разговору с Иваном, прокручивала его слова, интонации, паузы. Вроде бы говорил правильно, заботливо, а на душе оставался неприятный осадок, словно ее аккуратно, без грубости, подталкивали туда, куда она сама идти не хотела.
Утром она долго сидела у окна, глядя на двор. Дети бежали в школу, молодые мамы толкали коляски, кто-то выгуливал собаку. Всё было таким обычным, живым. И от этого контраста ее собственная жизнь казалась еще более неподвижной, застывшей.
Ближе к обеду в дверь постучали. Антонина Тимофеевна вздрогнула, гостей она не ждала. Сердце почему-то сразу забилось быстрее. Она крикнула:
— Открыто!
В прихожей послышались шаги, и в комнату заглянула Лида, соседка снизу. Полная, шумная, всегда с прищуром, будто всё про всех знает наперед.
— Тоня, ты чего это такая тихая? — сказала она вместо приветствия. — Я мимо шла, думаю, дай загляну. А то что-то ты вчера свет рано погасила.
Антонина Тимофеевна попыталась улыбнуться, но вышло плохо.
— Да так… не здоровилось, — ответила она.
Лида прошла в комнату, поставила на стол пакет.
— Вот, пирожков напекла с картошкой. Ты же любишь.
— Спасибо тебе, Лидочка, — искренне сказала Антонина Тимофеевна. — Что бы я без вас делала…
Лида внимательно посмотрела на нее, прищурилась еще сильнее.
— А ну, колись. Чего пригорюнилась? Я ж вижу: что-то не так.
И тут Антонина Тимофеевна неожиданно для самой себя начала рассказывать про Ивана, про разговор, про продажу квартиры. Слова лились сами собой, будто она давно носила их в себе и только ждала, кому бы выговориться. Лида слушала молча, не перебивая, лишь иногда качала головой.
— Вот оно как… — протянула она, когда Антонина Тимофеевна замолчала. — Не нравится мне всё это, Тоня. Ой, как не нравится.
— Почему? — тихо спросила Антонина. — Он же сын. Заботится…
Лида хмыкнула и села ближе.
— Заботится он… Ты сама-то веришь? Тут ты хозяйка. Квартира твоя. А там кто будет главная? Ксения эта… ой, — махнула она рукой. — Она тебя, мягко говоря, не больно жалует. Ты вспомни, сколько раз она у тебя была за эти два года?
Антонина Тимофеевна на секунду задумалась, перебирая в памяти редкие визиты младшей снохи.
— А чего вспоминать… — вздохнула она. — Три раза. И то ненадолго.
— Вот! — Лида даже хлопнула ладонью по столу. — И ты еще думаешь? Там ты будешь лишняя. Сегодня улыбаются, а завтра начнут косо смотреть. Не так сидишь, не так дышишь, много ешь, мешаешь.
Антонина Тимофеевна опустила глаза. Эти слова больно задели, потому что в глубине души она и сама этого боялась.
— Лид, но я же не могу одна… — тихо сказала она. — Вдруг хуже станет?
— А мы на что? — тут же ответила соседка. — Мы ж тебя не бросим. Вон, хочешь, я в соцзащиту схожу? Выбью тебе работника. Будет приходить, помогать. Не ты первая, не ты последняя.
Лида говорила уверенно, с напором, словно уже всё решила.
— Я тебе столько примеров могу привести, — продолжала она. — Продадут дети квартиру, купят себе, а мать отправляют в Дом престарелых. А сначала, конечно, поживи с нами, мамочка, а потом… ой, места нет, ой, дети мешают, ой, здоровье у тебя плохое. И всё. И забыли.
Антонина Тимофеевна вздрогнула. Слово «Дом престарелых» прозвучало, как приговор. Она видела такие дома по телевизору, представляла по рассказам. Серые стены, пустые глаза, одиночество.
— Но у тебя же старший молодец, — уже мягче добавила Лида. — И Люба у тебя умница. Вот и посоветуйся с Александром. Он тебя точно не бросит.
Антонина Тимофеевна кивнула. Она это знала. Саша всегда был надежным, серьезным. С детства старший, ответственный. Но тут же в голове всплыло другое.
— Он взять меня к себе не сможет, — сказала она. — Они и так там две семьи ютятся. Дочка старшая замуж вышла, с ними живет.
Лида на секунду задумалась, а потом неожиданно сказала:
— А ты поменяйся с внучкой.
Антонина Тимофеевна подняла на нее удивленный взгляд.
— Как это?
— А вот так, — уверенно ответила Лида. — Они молодые, пусть живут отдельно. А ты в их квартире. Всё по-человечески.
Сердце у Антонины Тимофеевны сжалось. Она сразу поняла, чем это может закончиться.
— Нет, Лида… — покачала она головой. — Между братьями война начнется. Иван не простит.
— А сейчас, думаешь, войны не будет? — пожала плечами Лида. — Ты что ни сделай, всё равно кто-то обидится. Так уж лучше, чтоб тебе спокойно было.
Разговор затих. Лида еще немного посидела, потом засобиралась.
— Ты думай, Тоня, — сказала она на прощание. — Но квартиру свою не отдавай. Это твоя опора. Без нее ты совсем беззащитная.
Когда дверь за соседкой закрылась, в квартире стало особенно тихо. Антонина Тимофеевна снова осталась одна. Она долго смотрела в пустоту, обдумывая всё услышанное. Мысли путались, накатывали одна на другую.
Она протянула руку и снова взяла семейный альбом. Положила его на колени, погладила обложку. Здесь были доказательства того, что она прожила жизнь не зря. Что у нее был дом, семья, любовь.
Антонина Тимофеевна перелистнула страницу, но почти не смотрела на фотографии. В голове звучали слова Лиды, Ивана, собственные страхи. Она понимала: какое бы решение она ни приняла, простым оно не будет.
Семья у них когда-то и правда была дружная. Антонина Тимофеевна часто возвращалась мыслями в те годы, словно искала там ответ, где всё пошло не так. Саша и Ваня росли разными, но старший всегда чувствовал за младшего ответственность. Санька с детства был серьезным, рассудительным, будто родился уже взрослым. Он рано понял, что на нем многое держится. Когда Вася уходил в рейсы, Саша становился для матери правой рукой: сходить в магазин, присмотреть за братом, помочь по дому.
Ванюшка же был другим: добрым, мягким, но ленивым. Учеба его не интересовала, книги он открывал редко, а вот мечтать любил. Саша злился, ворчал, но всё равно садился рядом, объяснял уроки, заставлял переписывать, проверял тетради.
— Учись, Вань, — говорил он строго. — Не за меня, за себя учись. Я тебе всю жизнь подтирать не буду.
Ваня кивал, обещал, а через неделю всё повторялось. Антонина Тимофеевна тогда переживала, ругала младшего, а Вася, как всегда, смягчал:
— Ничего, Тоня. Выровняется. Главное, чтоб человеком был.
Но не выровнялся. Школу Ваня кое-как закончил, в училище поступил, бросил. Потом еще попытка, еще… В итоге остался без образования, перебивался случайными заработками. А потом и жена ему попалась под стать, такая же простая, без стремлений. Работает санитаркой в больнице, сколько лет уже, и ни шагу дальше. Ксения никогда не рвалась ни к учебе, ни к развитию. Ей и так было нормально.
Вот только детей они нарожали троих погодок. Когда Антонина Тимофеевна узнала, сначала испугалась, а потом радовалась. Внуки всё-таки. Но радость быстро сменилась тревогой. Жили они бедно. Деньги уходили, как вода. Дети росли в постоянной нужде. Всё, что появлялось у них получше, одежда, обувь, игрушки, это было либо от бабушек, либо от родственников.
Жалко ей было младшего. Всю жизнь жалко. Она часто оправдывала его перед собой: мол, не повезло, характер такой, времена трудные. Но теперь, когда разговор зашел о квартире, жалость смешивалась со страхом. Потому что жалость — это одно, а собственная безопасность — совсем другое.
После разговора с Лидой Антонина Тимофеевна долго сидела молча. Мысли метались. Позвонить Саше? Но она знала: Саша начнет переживать, злиться, может, приедет, устроит разговор с братом. А ей не хотелось войны. Она устала от конфликтов, от напряжения.
И вдруг она ясно поняла: поговорить нужно не с Сашей. Нужно поговорить с Любой.
Люба всегда умела слушать. Не перебивала, не осуждала, не давила. И главное, она была честной. Антонина Тимофеевна потянулась к телефону, набрала номер и долго ждала, пока пойдут гудки.
— Да, мам? — раздался знакомый голос.
Сердце сжалось от этого простого слова.
— Любочка… — голос предательски дрогнул. — Ты не могла бы сегодня заехать? Мне поговорить надо.
— Конечно, мам. Я после работы сразу к вам. Что-то случилось?
— Потом, доченька… Потом расскажу.
Весь день тянулся мучительно долго. Антонина Тимофеевна сидела, как на иголках. Она то смотрела на часы, то на дверь, то в окно. В голове она уже тысячу раз прокрутила будущий разговор, но слова всё равно казались неподходящими.
Когда в замке щелкнул ключ, она вздрогнула. Люба, как всегда, пришла не с пустыми руками, пакет с продуктами, еще один с чем-то.
— Ну, здравствуй, мам, — сказала она, разуваясь. — Сейчас порядок наведем.
Антонина Тимофеевна хотела сразу начать разговор, но Люба не дала. Сначала тряпка, ведро, кухня. Она быстро вытерла пыль, вымыла полы, проверила, что есть в холодильнике, поставила вариться суп.
— Ну всё, — наконец сказала Люба, вытирая руки. — Теперь давай. Зачем звала?
Антонина Тимофеевна глубоко вздохнула. Слова давались тяжело. Она рассказала всё: и про разговор с Иваном, и про предложение продать квартиру, и про свои страхи. Рассказывала сбивчиво, иногда останавливалась, вытирала слезы. Люба слушала внимательно, не перебивая, только лицо у нее становилось всё серьезнее.
— Я так и знала, — сказала она наконец. — Рано или поздно он к этому придет.
— Любочка, я не хочу никого обидеть, — прошептала Антонина Тимофеевна. — Но я боюсь. Боюсь остаться без дома.
— И правильно боитесь, — спокойно ответила Люба. — Мам, давайте я вам скажу честно, без красивых слов.
Она немного помолчала, собираясь с мыслями.
— Ванька начнет доказывать, что отец нам помог с жильем, а ему нет. Что ему должны. Что несправедливо. И Ксения его будет подталкивать. А потом всё пойдет по накатанной.
Антонина Тимофеевна поддакивала. Она это чувствовала, но боялась признаться даже самой себе.
— Мой совет такой, — продолжила Люба. — Я поговорю с Сашей. Мы выплатим Ваньке половину стоимости нашей квартиры. Пусть не сразу, частями, но выплатим. А он пусть берет ипотеку. Сейчас все так живут. А вы оставайтесь здесь, в своем доме.
— А если он обидится? — тихо спросила Антонина Тимофеевна.
— Обидится, — честно сказала Люба. — Но обида пройдет. А если вы продадите квартиру, назад ничего не вернете. И на его уговоры не поддавайтесь. А то и правда окажетесь в интернате. Не сразу, конечно. Но всё к этому идет.
Слова были жесткими, но правдивыми. Антонина Тимофеевна сидела, опустив глаза, и чувствовала странное облегчение. Будто кто-то наконец взял на себя часть тяжести.
— Спасибо тебе, Любочка… — прошептала она. — Я всегда знала, что ты меня защитишь.
Люба улыбнулась, подошла и осторожно обняла ее.
— Мы вас не дадим в обиду, мам. Это я вам обещаю.
Так и решили. Саша сначала долго молчал, потом сказал коротко:
— Правильно. Квартира мамина, и точка.
Деньги Ивану они действительно выплачивали долго, тяжело. Отказывали себе во многом. А Ваня… Ваня на эти деньги жил. Ипотеку так и не взял. Всё ждал, что будет еще. Что мать передумает. Что он дожмет ее.
Но Александр к матери его больше не подпускал. Приезжал сам, помогал, следил, чтобы всё было в порядке. И однажды прямо сказал брату:
— К маме нос не суй. Хватит. Ты свой выбор сделал.
Антонина Тимофеевна часто вспоминала тот разговор. Было больно, что всё так вышло. Больно, что младший так и не повзрослел. Но, сидя в своей комнате, среди родных стен, она понимала: решение было правильным. Она осталась дома.