Максим поправил запонки из белого золота и взглянул на свои часы. Пятница, семь вечера. В его двухуровневых апартаментах на сороковом этаже «Москва-Сити» всё было безупречно: минималистичный дизайн в серых тонах, запах дорогого парфюма и панорамный вид на город, который лежал у его ног, словно прирученный зверь.
Через час здесь должна была начаться закрытая вечеринка. Максим ждал партнёров по инвестиционному фонду и Элеонору — дочь влиятельного банкира, с которой у него намечался не просто роман, а стратегический союз. Всё было просчитано до мелочей.
Звонок в дверь разрезал тишину. Максим нахмурился. Курьер с кейтерингом должен был подняться через служебный вход. Он подошёл к монитору видеодомофона и замер.
На экране, переминаясь с ноги на ногу, стояли его родители — Иван Петрович и Мария Степановна. В руках у отца была потёртая кожаная сумка, из которой торчал край вафельного полотенца, а мать прижимала к груди пластиковый тазик, накрытый сверху пакетом. На ней было старомодное пальто, которое Максим просил её выбросить ещё пять лет назад.
— Господи, только не сейчас, — прошептал Максим, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение.
Он открыл дверь. В квартиру ворвался запах хозяйственного мыла, дешёвого стирального порошка и морозного воздуха окраин.
— Максимушка! — Мать шагнула вперёд, пытаясь обнять сына, но тот деликатно, но твёрдо отстранился. — А мы вот... Снова беда у нас. В нашем доме трубы лопнули, весь подъезд отключили. Ни горячей, ни холодной. А отец твой, знаешь же, без бани жить не может, всё чешется. Вот мы и решили... можно у тебя ополоснуться?
Максим посмотрел на часы. Пятьдесят минут до прихода Элеоноры.
— Мам, пап, вы серьёзно? — его голос звучал сухо и холодно. — В городе полно фитнес-центров, отелей, саун. Я же давал вам карту в «World Class», почему вы не пошли туда?
— Ой, Максимка, да что мы там забыли среди этих голых богатеев? — махнул рукой отец, проходя в прихожую и оставляя мокрые следы на итальянском керамограните. — Там и мыло-то небось пахнет как духи твои, не отмоешься. А у тебя дома — родная кровь. Да и ванна у тебя, мать говорила, как целое озеро.
Отец уже вовсю стягивал свои тяжёлые ботинки. Максим почувствовал, как по его идеальному миру пошли трещины.
— Зачем вы это делаете? — Максим перешёл на свистящий шёпот. — Зачем вы приходите к нам мыться? Людей смешите! У меня через сорок минут здесь будут люди, для которых репутация — это всё. А если они увидят вас с этим тазом? С этим... полотенцем? Вы понимаете, как это выглядит? Как нищета, которую я пытаюсь забыть!
Мария Степановна замерла, её рука, тянувшаяся к зеркальной вешалке, дрогнула.
— Максим, сынок, мы же ненадолго... Быстро в душ и обратно на электричку.
— Нет, мама. Хватит. Этот ваш «банный день» превратился в какой-то ритуал унижения. Я плачу за вашу квартиру, я предлагал вам переехать в новостройку с нормальными коммуникациями. Но вы цепляетесь за свою хрущёвку и ходите ко мне, как в общественную помывочную! Это неприлично. Это... просто смешно.
Отец, который уже успел расстегнуть куртку, медленно застегнул её обратно. Его лицо, обычно румяное и добродушное, вдруг осунулось. Он посмотрел на сына так, словно видел его впервые. Или, наоборот, словно узнал в нём кого-то, кого очень не хотел встречать.
— Смешно, значит? — тихо переспросил Иван Петрович. — Мы, значит, клоуны у тебя в цирке?
— Папа, не утрируй. Просто имейте каплю такта. Сегодня важный вечер. Пожалуйста, уйдите. Я вызову вам такси до лучшего спа-отеля, я всё оплачу. Только... заберите свой тазик и уходите.
Наступила тишина. Было слышно только, как гудит система климат-контроля. Максим чувствовал укол совести, но страх перед тем, что Элеонора увидит его «простецких» родителей, перевешивал всё остальное. Он строил этот образ годами — self-made man, человек без прошлого, аристократ духа и капитала.
Мать шмыгнула носом и отвела глаза.
— Пойдём, Ваня, — тихо сказала она. — И вправду, неловко вышло. Максимка прав, у него дела.
Отец не двигался. Он смотрел на сына долгим, тяжёлым взглядом.
— Ты, Максим, всё меришь деньгами да «уровнем», — сказал он, и в его голосе не было злости, только какая-то бесконечная усталость. — Думаешь, мы из-за воды к тебе ходим? Воду и в чайнике нагреть можно. Мы к тебе... — он запнулся. — А, ладно. Неважно теперь.
Отец поднял сумку.
— Сюрприз мы тебе хотели сделать, сынок. На тридцатилетие твоё. Ведь через неделю юбилей, забыл? Мы полгода готовились. Думали, сегодня — последний раз так, «по-простому», а потом всё иначе будет.
— Папа, какие сюрпризы? — Максим поморщился. — Я уже заказал ресторан на сто персон. Подарки мне не нужны, у меня всё есть.
— Всего, да не всё, — буркнул отец. — Ладно. Пойдём, Маша. Не будем мешать «серьёзным людям» бизнес делать.
Они вышли из квартиры так же внезапно, как и появились. Максим закрыл за ними тяжелую бронированную дверь и прислонился к ней лбом. Сердце колотилось. «Я всё правильно сделал, — убеждал он себя. — Они просто не понимают этого мира. Они бы всё испортили».
Он вернулся в гостиную, поправил подушку на диване и вдруг заметил на мраморном столике забытый конверт. Старый, пожелтевший, с маркой ещё советских времён, но запечатанный свежим сургучом. На конверте рукой матери было написано: «Максимке. Открыть в день 30-летия. Или когда станет совсем одиноко».
Максим хотел бросить конверт в ящик, но какая-то неведомая сила заставила его оставить письмо на столе.
Он ещё не знал, что этот вечер — последний вечер его спокойной, выверенной жизни. И что за порогом его «стеклянного замка» уже начали разворачиваться события, которые заставят его вспомнить каждое слово, брошенное родителям в лицо.
Сюрприз, о котором говорил отец, не имел ничего общего с банными процедурами. И он уже начал действовать.
Вечеринка была в самом разгаре. Хрусталь звенел, отражая огни ночной Москвы, официанты в белоснежных перчатках бесшумно скользили между гостями, предлагая канапе с чёрной икрой и шампанское урожая 2008 года. Максим был в своей стихии. Он стоял в центре круга, в который входили Элеонора и пара её высокопоставленных друзей, и с лёгкостью рассуждал о волатильности крипторынка.
Элеонора, безупречная в своём платье цвета «пыльная роза», держала его под руку. Её присутствие было знаком качества, высшим баллом в социальном рейтинге Максима.
— Твоя квартира — просто оазис вкуса, Макс, — промурлыкала она, пригубив напиток. — Никакого лишнего пафоса, только чистые линии. Это так... честно. Ненавижу людей, которые пытаются казаться кем-то другим, обвешиваясь фальшивым антиквариатом или скрывая своё происхождение.
Максим выдавил улыбку, хотя в горле внезапно пересохло. Слова Элеоноры ударили в самое больное место. Перед глазами на мгновение всплыл тазик матери и её стоптанные сапоги.
— Согласен, — коротко бросил он. — Искренность — дорогая валюта.
В этот момент его взгляд упал на мраморный столик. Тот самый конверт, который он оставил там, всё ещё лежал на виду. Из-за суетливой подготовки к вечеру он забыл его убрать. Жёлтая бумага выглядела как грязное пятно на стерильной поверхности дизайнерской мебели.
— О, а это что? — Элеонора проследила за его взглядом. — Письмо из прошлого? Макс, не знала, что ты коллекционируешь винтаж. Смотри, какая странная марка.
Она протянула руку к конверту. У Максима внутри всё похолодело. Если она вскроет его сейчас, если там окажется какое-нибудь сентиментальное поздравление от «мамы и папы из Бирюлёво» с орфографическими ошибками, его легенда о «потомственном интеллигенте, чьи родители преподают в Сорбонне» рассыплется в прах.
— Это... это документы по одному старому делу, — Максим быстро перехватил конверт, стараясь, чтобы его рука не дрожала. — Юридическая рутина. Давай не будем о делах.
Он сунул конверт во внутренний карман пиджака. Бумага ощущалась как кусок раскалённого железа, жгущий грудь сквозь тонкую ткань сорочки. Весь оставшийся вечер он чувствовал себя актёром, который забыл текст, но продолжает улыбаться в свет прожекторов.
Когда последние гости разошлись, и Элеонора, одарив его обещающим поцелуем, уехала на своём Майбахе, Максим остался один. В квартире пахло дорогим табаком и увядающими лилиями. Он подошёл к панорамному окну. Город внизу казался россыпью драгоценных камней, но впервые за долгое время Максим не чувствовал себя их владельцем.
Он вытащил конверт. Пальцы сорвали сургучную печать. Внутри оказался не лист бумаги, а старая, потемневшая от времени сберкнижка и сложенная вчетверо вырезка из газеты тридцатилетней давности.
Максим развернул вырезку. Заголовок гласил: «Героический поступок инженера Соколова. Ценой собственного здоровья он предотвратил катастрофу на химическом комбинате». На фото, зернистом и чёрно-белом, был молодой мужчина. Максим вздрогнул. Это был его отец. Молодой Иван Петрович, только без бороды и той усталости, что легла на его плечи в последние годы. В статье говорилось о том, что инженер Соколов вошёл в зону выброса, чтобы перекрыть вентиль, спасая целый посёлок. За это он получил орден и… инвалидность, о которой в семье никогда не говорили.
Максим вспомнил, как отец иногда потирал грудь и тяжело дышал, как он всегда отказывался от дорогих лекарств, говоря: «Да это просто возраст, Максюша, не траться».
Но самое удивительное ждало его в сберкнижке. Максим открыл её и замер.
Первая запись была сделана в день его рождения. «На имя Максима Ивановича Соколова». Ежемесячно, на протяжении тридцати лет, туда вносились суммы. Вначале крошечные — по пять, по десять рублей. Затем, в девяностые, записи становились реже, но суммы росли. Последние пять лет вклады стали регулярными и внушительными.
Максим быстро провёл расчёт в уме. На счету, с учётом всех индексаций и процентов, накопилась сумма, эквивалентная стоимости ещё одной такой квартиры, в которой он сейчас стоял. Или хорошего загородного дома. Или стартового капитала для бизнеса, о котором он так мечтал, но на который брал грабительские кредиты.
«Откуда?» — билось в голове. Отец всю жизнь проработал на заводе, мать — в библиотеке. Они экономили на всём. Ходили в обносках. Приходили к нему мыться, потому что в их доме якобы «лопнули трубы».
Максим схватил телефон и набрал номер матери. Гудки тянулись бесконечно.
— Алло? — голос Марии Степановны был заспанным и тревожным. — Максимка? Что-то случилось? Время-то второй час ночи…
— Мама, я открыл конверт, — Максим почти задыхался. — Что это? Откуда у вас такие деньги? Почему вы жили как нищие? Почему ты не сказала, что отец — герой?
На том конце провода воцарилась тишина. Было слышно только прерывистое дыхание матери.
— Мы не хотели, чтобы ты рос «золотым ребёнком», сынок, — наконец тихо сказала она. — Мы видели, как ломаются люди, когда им всё падает с неба. Отец тогда, после аварии, получил крупную компенсацию и пожизненную выплату от государства. Он сразу сказал: «Маша, это не наши деньги. Это для Максима. Чтобы он стал Человеком. Чтобы сам пробился, сам характер закалил. А эти деньги… они будут его страховкой. Его фундаментом, когда он поймёт цену жизни».
— Цену жизни? — Максим сорвался на крик. — Вы заставляли меня стыдиться вас! Я врал друзьям! Я выставил вас за дверь сегодня! Вы пришли ко мне… зачем вы на самом деле пришли сегодня? Только не ври про трубы!
Мать горько вздохнула.
— Мы не врали про трубы. Их и вправду отключили. Но мы пришли не мыться, Максим. Мы хотели отдать тебе документы на дом.
— На какой дом?
— Тот самый, в Подмосковье, — голос матери задрожал. — Помнишь, ты в детстве рисовал дом с большой террасой и яблоневым садом? Отец строил его последние семь лет. Сам. По выходным, тайно от тебя. Ездил туда на электричках, нанимал бригады, когда деньги позволяли. Он хотел, чтобы в твой тридцатый день рождения мы все вместе там собрались. По-простому. С банькой… Настоящей банькой, сынок, которую он сам сложил. А сегодня мы пришли, чтобы позвать тебя посмотреть… Ты ведь всегда говорил, что у тебя «всё есть». Вот он и сомневался, нужен ли тебе его подарок.
Максим почувствовал, как мир вокруг него, этот сороковой этаж, эти стеклянные стены, начинает превращаться в холодную клетку.
— Где он, мама? Дай мне отца.
— Он ушёл, Максим. Сразу как мы вернулись. Забрал ключи от дома, сказал, что нужно там что-то проверить перед твоим праздником. Сказал: «Раз сыну стыдно, что мы моемся у него, значит, я плохо дом подготовил. Значит, надо там всё до блеска довести, чтоб не смеялись люди». Он там сейчас, в Малаховке. Телефон дома забыл…
Максим бросил трубку. Он не стал вызывать лифт, а побежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Сюрприз, о котором говорил отец, обернулся зеркалом, в котором Максим впервые увидел своё истинное лицо. И это лицо ему очень не понравилось.
Он выскочил на парковку, прыгнул в свой спортивный автомобиль и рванул с места, нарушая все правила. В его ушах всё ещё звенел голос отца: «Людей смешите…».
Он ещё не знал, что в Малаховке, в доме с яблоневым садом, его ждёт не только отец, но и известие, которое перевернёт смысл слова «сюрприз» навсегда.
Ночная трасса была почти пуста, но Максиму казалось, что он стоит в бесконечной пробке. Его дорогой спорткар, обычно такой послушный и быстрый, сейчас ощущался как неповоротливая железная коробка. Дождь со снегом хлестал в лобовое стекло, а мысли в голове путались, сбиваясь в один болезненный комок.
«Людей смешите...» — эта фраза пульсировала в висках в такт работе дворников.
Он вспоминал, как в детстве отец катал его на закорках, как они вместе чинили старый велосипед в гараже, и как тогда он, маленький Максим, считал папу самым сильным и мудрым человеком на свете. Когда же всё изменилось? Когда он променял эту искреннюю гордость на страх перед тем, что скажет Элеонора или её пафосные друзья?
Малаховка встретила его темнотой и тишиной дачного поселка. Максим свернул на узкую улочку, ориентируясь по адресу из документов в конверте. Навигатор вел его вглубь леса, туда, где старые сосны смыкались над дорогой.
Внезапно за поворотом он увидел свет. Это был не неоновый свет вывесок Сити, а теплый, дрожащий свет из окон дома.
Дом был именно таким, как в его детских рисунках. Высокий, с резными наличниками и просторной деревянной террасой. Он выглядел как нечто из сказки, чудом перенесенное в реальный мир. А рядом, в глубине двора, стояла небольшая баня, из трубы которой валил густой, ароматный дым.
Максим заглушил мотор. Сердце колотилось так, что больно было дышать. Он вышел из машины, и его лакированные туфли мгновенно утонули в весенней грязи. Но ему было плевать.
— Папа! — крикнул он, подбегая к крыльцу. — Папа, ты здесь?
Тишина. Только треск дров в печи доносился со стороны бани. Максим бросился туда.
Дверь в предбанник была приоткрыта. Внутри было жарко и пахло хвоей, мятой и тем самым хозяйственным мылом, от которого он так брезгливо морщился всего три часа назад. На скамье аккуратно лежала знакомая кожаная сумка и тот самый тазик.
Иван Петрович сидел в предбаннике на табурете, тяжело опустив голову на руки. Он был в одной рубашке, его плечи мелко подрагивали.
— Пап... — тихо позвал Максим, останавливаясь в дверях.
Отец медленно поднял голову. Глаза его были красными — то ли от дыма, то ли от слез.
— Приехал всё-таки, — негромко сказал он. Голос звучал глухо, без тени привычной бодрости. — А я вот... затопил. Думал, хоть здесь помоюсь, чтоб никого не смешить. Здесь я хозяин, здесь стены не стеклянные.
Максим сделал шаг вперед и опустился на колени прямо на холодный пол перед отцом.
— Пап, прости меня. Я такой дурак. Я... я заигрался. Я забыл, кто я и откуда. Пожалуйста, не молчи.
Отец долго смотрел на него, и в этом взгляде Максим прочитал всё: и ту боль, которую он причинил своим высокомерием, и ту безграничную любовь, которую родители несли через годы лишений ради него.
— Встань, Максим, — Иван Петрович протянул руку, помогая сыну подняться. — Не гоже мужчине на коленях стоять. Даже если виноват. Мы с матерью зла не держим. Просто... горько стало. Строишь-строишь этот мир для сына, а сыну в этом мире места для родителей не нашлось.
— Нашлось, папа. Всегда было, просто я... я испугался, что они меня не поймут. Те, другие.
— А тебе важно, чтобы понимали «те»? Или чтобы понимали мы? — Отец встал и подошел к окну, за которым шумели сосны. — Я ведь этот дом не на деньги строил, Максим. Я его руками строил. Каждое бревно через мое сердце прошло. Я хотел тебе показать, что настоящий успех — это не сороковой этаж. Это когда у тебя есть земля под ногами, которую ты любишь. И люди, которые тебя примут любым — хоть в золоте, хоть в мыле.
Он замолчал, а потом вдруг как-то странно пошатнулся и схватился за грудь.
— Папа! — Максим подхватил его, усаживая обратно. — Что с тобой? Где лекарства?
— Да... ерунда. Опять мотор барахлит. В той сумке посмотри, в боковом кармане.
Максим лихорадочно вытряхнул содержимое сумки. Там, среди полотенец, лежал старый ингалятор и пачка таблеток. Но когда он доставал их, на пол выпал еще один документ — сложенный вдвое лист с официальной печатью.
Максим невольно бросил взгляд на текст. Это было медицинское заключение из клиники в Германии, датированное прошлым месяцем. Фамилия — Соколов Иван Петрович. Диагноз был суров и не оставлял места для иллюзий: тяжелая форма легочной недостаточности, последствия старой интоксикации. Рекомендована срочная операция, шансы на успех — тридцать процентов.
— Папа... почему ты не сказал? — Максим смотрел на отца, и мир вокруг него окончательно рушился. — Тебе нельзя было строить! Тебе нельзя было таскать эти бревна! Ты должен был лежать в больнице!
Отец, чуть придя в себя после таблетки, слабо улыбнулся.
— Если бы я лег в больницу, я бы не успел закончить дом к твоему тридцатилетию. А это была моя последняя цель, Макс. Мой главный проект. Я знал, что ты придешь в Сити, и если я дам тебе просто деньги — ты их потратишь. А если я дам тебе Дом... возможно, ты обретешь душу.
Максим прижал документ к груди. Ему стало невыносимо стыдно за каждый свой дорогой костюм, за каждый обед в ресторане, который стоил как неделя работы его отца на стройке этого дома.
— Мы едем в больницу. Прямо сейчас. Я найду лучших врачей, я всё оплачу, папа. У меня есть деньги, те самые, со счета...
— Не надо, Максим, — отец мягко положил руку на плечо сына. — Деньги со счета пойдут на другое. Мы с матерью так решили. Ты их не трогай пока. А в больницу... завтра поедем. Сегодня я хочу просто побыть здесь. С тобой.
Отец кивнул на дверь парилки.
— Помнишь, как в деревне у деда? Сначала — баня, потом — разговор. Иди, сынок. Там всё готово. А я здесь посижу, на огонь посмотрю.
Максим зашел в парилку. Жар обдал его лицо, заставляя глаза слезиться. Он сел на полок, глядя, как капли воды стекают по кедровым доскам. И в этом жару, в этом запахе леса и труда, он вдруг почувствовал себя по-настоящему чистым. Впервые за десять лет.
Он вышел через полчаса, чувствуя странную легкость. Но отца в предбаннике не было.
— Пап? — Максим выглянул на улицу.
Иван Петрович стоял на террасе дома, глядя на рассвет, который начинал окрашивать верхушки сосен в розовый цвет. Рядом с ним стояла Мария Степановна — она приехала на такси вслед за сыном, не выдержав тревоги.
Они стояли вдвоем, обнявшись, и смотрели на свой «сюрприз» — на жизнь, которую они создали для сына вопреки всему.
— Максим! — Мать помахала ему рукой. — Иди сюда! Тут на столе чай с малиной, еще теплый.
Максим пошел к ним по мокрой траве, босиком, чувствуя холод земли, но тепло в сердце. Он еще не знал, что главный сюрприз ждет его внутри дома. На камине в гостиной стояла фотография — его родители, молодые и счастливые, на фоне того самого завода. А рядом лежало завещание, в котором было указано не только имущество, но и одна-единственная просьба, которая должна была изменить всю его жизнь.
Эта просьба касалась не денег и не дома. Она касалась человека, о существовании которого Максим даже не подозревал.
Утро в Малаховке было пронзительно тихим. Солнце лениво пробивалось сквозь сосновые лапы, заливая гостиную нового дома медовым светом. На массивном дубовом столе дымился чайник, но к нему никто не прикасался. Максим сидел в кресле, сжимая в руках старую фотографию, которую нашел на камине.
Рядом с отцом и матерью на снимке стояла третья фигура — высокий мужчина с волевым подбородком и глазами, удивительно похожими на глаза самого Максима.
— Кто это, мам? — голос Максима был едва слышным.
Мария Степановна присела на край стола, ее пальцы нервно теребили край скатерти. Иван Петрович сидел в углу, в тени, и только огонек его трубки (которую он раскурил впервые за год, несмотря на запреты врачей) светился в полумраке.
— Это Алексей, — тихо сказала мать. — Твой родной отец.
Мир Максима, который он только-только начал собирать по кусочкам в бане, снова пошел трещинами. Он перевел взгляд на Ивана Петровича. Тот кивнул, подтверждая слова жены.
— Алексей был моим лучшим другом, — заговорил Иван Петрович. Голос его окреп. — Мы вместе работали на том химкомбинате. В тот день, когда произошла авария... нас было двое. Алексей увидел утечку первым. Он не просто перекрыл вентиль, он собой закрыл прорыв, пока я выводил смену из цеха. Он погиб там, Максим. Героем.
Максим слушал, чувствуя, как внутри всё немеет.
— А я... я выжил, — продолжал Иван Петрович. — Но легкие сгорели. Когда Лёши не стало, я поклялся, что его сын никогда ни в чем не будет нуждаться. Твоя мама тогда была на седьмом месяце. Мы решили, что ты должен расти в полной семье. Я любил тебя как своего, Максим. Каждую копейку, которую выплачивал завод за гибель Алексея и мою инвалидность, мы откладывали. Мы жили скромно, чтобы у тебя был этот «запас прочности».
— Так вот почему вы приходили мыться... — прошептал Максим. — Не потому, что труб нет. Вы проверяли, готов ли я узнать правду?
— Мы хотели увидеть, осталась ли в тебе та простота и человечность, которую закладывал твой отец, — подал голос Иван Петрович. — Если бы ты принял нас с радостью, даже с этим тазом и мылом, мы бы открыли правду раньше. Но ты стыдился. И нам стало страшно, Максим. Страшно, что деньги Алексея достанутся человеку, который ценит только обертку.
Максим закрыл лицо руками. Ему вспомнились свои слова: «Людей смешите!». Боже, как мелко и жалко это звучало теперь, на фоне подвига одного отца и самопожертвования другого.
— Но в завещании... мама сказала, там есть просьба, — Максим поднял голову.
Мария Степановна протянула ему лист.
«Максим, если ты читаешь это, значит, ты стоишь в доме, который мы строили для тебя. У твоего отца, Алексея, в деревне под Рязанью осталась мать — твоя бабушка. Мы помогали ей тайно все эти годы, переводили деньги. Но она стареет. Она не знает, что у нее есть внук. Моя единственная просьба: не давай ей дожить свой век в одиночестве. Деньги на счету — это не для яхт и клубов. Это для того, чтобы ты мог построить там, в ее деревне, то, что нужно людям. Больницу, школу... или просто вернуть жизнь в те места. Стань тем человеком, которым был твой отец».
Максим долго молчал. В его голове проносились кадры его «блестящей» жизни в Сити: пустые разговоры с Элеонорой, бесконечные графики, искусственные улыбки. Всё это вдруг показалось таким несущественным, таким призрачным по сравнению с тяжелой, теплой ладонью Ивана Петровича, лежащей на его плече.
— Пап, — Максим впервые вложил в это слово всю свою душу, — я поеду туда. Завтра же.
— Мы поедем вместе, сынок, — улыбнулся Иван Петрович. — Только сначала... давай-ка еще раз баньку подтопим. Уж больно хорошо у меня пар получился. И на этот раз — без всяких «смешно».
Прошел год.
Максим стоял на крыльце нового медицинского центра в небольшом селе под Рязанью. Здание было современным, но удивительно гармонично вписывалось в сельский пейзаж — много дерева, большие окна, как в его доме в Малаховке.
Его телефон завибрировал. Звонила Элеонора. Он не отвечал ей уже полгода, но она продолжала слать сообщения, приглашая на очередное «событие сезона». Максим посмотрел на экран и, не раздумывая, нажал «заблокировать». Этот контакт больше не имел отношения к его реальности.
К нему подошла невысокая сухая старушка в чистом платочке — его бабушка. Она до сих пор не могла поверить своему счастью, но в Максиме души не чаяла, находя в его чертах сходство со своим погибшим сыном.
— Максимушка, там Иван Петрович с Марией приехали, — засуетилась она. — Снова тазик свой везут, говорят, у нас в селе вода «живая», не то что в Москве.
Максим рассмеялся. Он увидел, как из старого, но крепкого внедорожника выходит отец — он выглядел гораздо лучше, операция в Германии, оплаченная из тех самых накоплений, прошла успешно. Иван Петрович гордо нес ту самую кожаную сумку.
Максим пошел им навстречу, не боясь запачкать дорогие туфли. Теперь он знал: не важно, где ты моешься и что на тебе надето. Важно, кто ждет тебя на пороге и ради кого ты готов войти в огонь.
— Ну что, «банщики»? — Максим обнял отца, почувствовав запах табака и родного дома. — Идите в дом, я уже всё подготовил. И полотенца вафельные, и мыло хозяйственное. Всё, как вы любите.
Иван Петрович хитро прищурился, глядя на сына — успешного, уверенного, но теперь по-настоящему живого.
— Вот теперь я вижу — наш сын, — тихо сказал он матери. — Теперь не стыдно и перед Алексеем отчитаться.
Они вошли в дом, оставив позади суету большого мира. Сюрприз, который родители готовили всю жизнь, наконец-то удался: Максим не просто получил наследство, он нашел дорогу домой.
