Строго 18+
Ночь. За окном бушует ветер. Я дома, и мне, как всегда, не спится. Ветер воет так, словно хочет сказать мне что-то важное — прокричать свое последнее прощальное слово. Стихия не унимается, ярость нарастает с каждой секундой. Старое дерево, единственное, что растет рядом с моим жилищем, из последних сил сопротивляется буре. Но тщетно: его безжалостно вырывает с корнем и уносит в темноту. Окна не выдерживают натиска и разлетаются вдребезги.
Странно, но ворвавшийся внутрь вихрь не причиняет мне вреда. На улице — глубокая ночь, ни души. Даже бродячих собак и ворон не видно.
Ту ночь, когда я увидел Агнессу, не стереть из памяти. Каждый раз, вспоминая её, я чувствую, как внутри всё обрывается от горькой, бесконечной жалости. «Бедная, бедная Агнесса, — думаю я, — что же с тобой случилось? Одни лишь страдания...»
Ветер ревет еще громче, дом начинает трясти, но тут же обрушивается ливень, и буря внезапно стихает.
В наступившей тишине вдалеке появляется фигура. Человек идет к моему дому не спеша, с грацией сытого хищника. На нем длинный белый плащ, расстегнутые полы которого все еще треплет утихающий ветер, открывая строгий черный костюм. Плащ явно нравится ветру. Ткань то взлетает вверх, то опадает, повинуясь капризным воздушным течениям. Его походка выдает военную выправку: ровная спина, уверенность того, кто не просто привык к дисциплине, а сам является её воплощением. Он приближается. Лунный свет падает на него, подчёркивая строгие, величественные черты лица воина. Это лицо говорит, что передо мной — скала, человек, повидавший многое и ничем не сломленный. Его облик предупреждает: связываться с ним опасно. Он тот, кто победил самого себя — а кто способен одолеть того, кто одержал верх над собственной природой?
Вот он уже рядом с домом. Стекла в окне нет, он может легко впрыгнуть внутрь. Но вместо этого он подходит к двери и тихо стучит. Я открываю.
Он делает пару спокойных шагов внутрь, держа дистанцию больше метра, словно очерчивая границы личного пространства. Его восточные глаза смотрят внимательно. Взгляд говорит: он знает обо мне больше, чем мои родители, больше, чем я сам. Но узнать что‑то о нём почти невозможно. Он — человек‑тайна, и, возможно, всей жизни не хватит, чтобы понять его.
Его лицо не холодное, как может показаться. Оно — умиротворённое. Все эмоции — под строгим контролем. Он обрёл спокойствие. Не временное, зависящее от обстоятельств, а то, что сильнее любых испытаний. Спокойствие, которое не смогли обрушить удары судьбы. Это лицо человека, который знает, что делать, и сделает это безупречно. Он готов ко всему. Его мужественный облик говорит, что он не боится смерти и примет её достойно, как настоящий воин.
Я ощущаю то же чувство, что и при встрече с Кианом: кажется, я знаю его тысячу лет. И тогда я понимаю — передо мной Леон Анраку.
— Готов? — говорит он. Так, будто говорит не мне, а самому себе.
— Да.
Разве можно сказать «не готов» такому человеку? С ним не страшно идти хоть в огонь. Шрам на его лице красноречиво свидетельствует: этот человек привык жертвовать собой ради других.
Мы молчим. Он подходит к окну, складывает руки за спиной и устремляет взгляд на Луну. Я решаюсь заговорить:
— Господин Леон, позвольте уточнить один момент. Община чёрных воронов знает меня. У них могут возникнуть подозрения, что я пришёл мстить за Агнессу.
— «Кто сегодня проснётся? Я или другой человек?» — едва слышно произносит он, вглядываясь в лик полной Луны. — Так она спрашивала себя...
— Кто?
— Твоя дочка.
Я замираю от изумления. Не могу понять. Мне становится дурно. Может, у Леона помутнение рассудка? Но что-то внутри велит молчать и дать ему объясниться. Ведь ясно же — у юного парня не может быть дочери. Однако он и не думает продолжать.
— Леон...
Не успеваю я договорить, как он снова говорит, всё так же глядя в окно.
— Да, Валерий. У тебя есть дочь. И зовут её Агнесса.
У меня начинает колотиться сердце.
— Леон...
И снова он прерывает меня.
— Считай, её убили.
Он не оборачивается, продолжая смотреть на ночное светило.
— Тогда Яро? Тем прибором? Я выживаю, а она — нет…
Голова раскалывается от острой боли. Начинается мигрень. Леон, не говоря ни слова, находит скрытые точки на моём черепе, нажимает — и боль, словно подчиняясь неведомой власти, отступает.
— Нет, Валерий. Всё намного хуже. Смерть — это не конец. Конец — это то, что сделали с ней. Ей вживили в мозг устройство, меняющее сознание. Теперь она покорная кукла, фанатичная последовательница секты.
— Почему вы называете её моей дочкой?
— Попытаюсь объяснить необъяснимое, Валерий. Всё потому, что избранных «многих» не существует. Есть только одно «Я». Одно сознание избранного, которое прямо сейчас раздробленное на множество жизней, разбросанное по разным телам и именам. Пойми: я, Киан и ты — не группа людей. Мы — одно. Просто разные грани одного и того же разума. Я — это ты. Ты — это я. Мы — единое живое тело избранного, смотрящее на мир из разных глаз.
Гавейн — это тоже ты. Не в прошлом, а в самой сути нашего общего естества. Когда чёрные шляпы убили его, они нанесли удар по нам всем. И в тот момент, когда его жизнь оборвалась, осталась маленькая девочка. Совсем одна: её мать умерла, дав ей жизнь, а отец — одна из наших частей — перестал существовать в той форме.
Она рыдала, звала папу, ждала... Кроха не понимала, почему вместо отца пришли люди в чёрном и куда они её тащат. Она чувствовала себя брошенной. Эта девочка, чья жизнь наполнена лишь страхом, — Агнесса. Она твоя дочь, Валерий. Твоя, потому что она — дочь Гавейна, а Гавейн — это ты.
И таких проекций нашего «Я» во всём мире немало. Тебе ещё предстоит встретить других нас, с иными именами и иными судьбами.
Твоя миссия, Валерий, — объединиться с другим твоим «я». Оно уже там, внутри общины. Его зовут Анакони. И чтобы твоё сознание перешло к Анакони, нужно принести жертву. Прямо сейчас, в эту самую минуту, десять молодчиков пытаются догнать одного несчастного. Они вот-вот настигнут его и будут избивать. Возможно, до смерти. Ты должен им помешать. Согласен ли ты пожертвовать собой и пробудиться как Анакони?
— А если не пожертвую?
— Пожертвуешь. Если бы избранные не жертвовали собой, кто бы тогда спасал мир?
— Пусть будет так, как должно быть.
Он достаёт белый прибор, похожий на ручку, нажимает кнопку — и я оказываюсь рядом со шпаной, которая уже собирается жестоко избить свою жертву.
— Пацаны, нехорошо нападать толпой на одного.
— Чего?! Иди сюда!
Слышится грубая ругань, и вся их злоба обращается на меня. Тот, за кем они гнались, успевает незаметно скрыться. Забыв о нём, они принимаются за меня. Кто-то достаёт нож. Потом — падение, боль, шум, удары кулаков и ног по рёбрам...
Они думали, что я мёртв. Стояли в кругу, курили, и первым заговорил Йиндржих. Он повернулся ко мне. Слова, тихие и отчётливые, будто знали: я слышу.
— Ладно. Запомни, кто был, — сказал он без злости, но лицо корчилось от муки. Казалось, его затягивает в трясину.
— Йиндржих, — произнёс он, словно вбивая гвоздь в себя.
Иштван кивнул в ответ и произнёс своё имя с такой тяжестью, будто это было его последнее слово:
— Иштван.
Сделав печальный выдох и с грустью глядя в небо, Трифон произнёс:
— Трифон.
Аникий выглядел так, будто он постарел за один миг. С сильной усталостью он обратился ко мне:
— Аникий.
Нокс задумался и, не выходя из раздумий, которые приносили ему тяжёлую пытку, произнёс едва слышно:
— Нокс.
Гари, словно ворон, каркнул:
— Гари.
Гари начал рвать на себе волосы и бить самого себя.
Иней смотрел на меня и будто видел не меня, лежащего мёртвым, а себя. Страх окутал его, и он болезненным голосом, с тяжёлым дыханием, проговорил с трудом своё имя:
— Иней.
Отто испытывал странные ощущения, похожие на то, будто его кто‑то душит. Дыхание стало не таким лёгким, как раньше. Но он нашёл силы произнести своё имя:
— Отто.
Томас изнутри горел — сердце его пожирал жгучий, невыносимый огонь. Он едва держался на ногах. Он пожалел, что родился на свет, и даже позавидовал мне — лежащему, по его мнению, мёртвому. Но поистине мёртвым был не я, а он. Он не знал жизни, не видел корня. Теперь всю жизнь его будет мучить этот огонь, не давая ни секунды покоя. Он произнёс своё имя так, словно не называл себя, а умолял о прощении:
— Томас.
Эмиль, последний из них, сказал тихо и быстро:
— Эмиль.
Эмиль едва сдерживал слёзы. Он спешил уйти — думал потом сдаться в полицию, получить заслуженное наказание и попытаться начать жизнь с чистого листа.
Потом они развернулись и ушли. Их шаги затихли в ночи.
Мне кажется, я спас не только того парня, на которого они напали. Я спас и их. Их сердца смягчились, в глазах появилось покаяние. Они придут к тому, что перестанут вести бандитскую жизнь, исправятся. Я уверен в этом.
Хорошо сказала тогда Агнесса: «Кто сегодня проснётся? Я или другой человек?» И всё же знала ли она, что именно произнесла? Осознаю ли я это? И кто же проснулся?
Тогда я открыл глаза. И почувствовал: тьма вокруг больше не давит, а тело теряет вес и начинает светиться изнутри мягким, чистым сиянием. Я поднялся — вернее, меня поднял этот свет, — и я растворился в нём без боли, без усилия.
Просыпаюсь в совершенно чужом доме. Первое, что бросается в глаза, — это не мои руки. Хотя… чьи же ещё, как не мои? Вспоминаю слова Леона.
Из соседней комнаты доносятся крики и ругань. Вдруг дверь в мою комнату резко распахивается. На пороге — человек с безумными глазами, и я мгновенно понимаю: этот безумец — мой дядя.
— Опять ты проспал ночной обряд! Не читал текст! Какой же ты после этого чёрный ворон, если проспал? Анакони, тебя придётся наказать!
Продолжение следует...
Оглавление
Предыдущая глава
Следующая глава