Ира всегда считала себя женщиной не глупой, но бесконечно жалостливой. Именно эта жалость два года назад и прибила к её берегу Толика — грузного, немного нелепого мужика с глазами побитого спаниеля.
Их история любви началась не с цветов и ресторанов, а с починки протекшего крана и исповеди на кухне. Толик тогда, сжимая в больших мозолистых руках кружку с чаем, рассказал ей свою трагедию. Вдовец. Жену похоронил три года назад — сгорела от онкологии за месяц. Остался один с двумя детьми-подростками и злой тещей, которая его, бедного, со света сживает, но выгнать он её не может — квартира-то её.
— Я, Ирочка, ради детей живу, — вздыхал он тогда, и у Иры сжималось сердце. — Кручусь на двух работах, спина отваливается, а домой придешь — там теща пилит, дети огрызаются... Тепла хочется. Простого человеческого тепла.
И Ира дала ему это тепло. Она стала для него тихой гаванью. Толик приходил к ней украдкой, всегда уставший, голодный. Она жарила ему котлеты, стирала его рабочие рубашки, которые он приносил в пакете («Машинка сломалась, а теща свою закрыла в комнате»), и слушала рассказы о его тяжелой доле. Денег она с него не брала, наоборот — то продуктов ему с собой сунет («Деткам творожков возьми»), то на бензин подкинет. Он же мужчина, он гордый, ему стыдно просить, но ситуация-то безвыходная.
В этот июль Толик совсем сдал. Ходил, держась за поясницу, кряхтел, лицо серое.
— Всё, Ириш, не могу больше, — сказал он неделю назад, лежа на её диване. — Врач сказал — или санаторий и грязи, или инвалидность. На работе путевку горящую предложили в «Морской бриз». Профсоюз половину оплачивает, но вторую половину... Где ж я возьму? У детей выпускной на носу.
Ира не раздумывала ни секунды. Она молча достала из шкатулки свою «заначку» — деньги, отложенные на ремонт балкона.
— Поезжай, Толя. Здоровье важнее. Я справлюсь, а тебе детей поднимать надо.
Толик плакал. Целовал ей руки, клялся, что как только вернется — поговорит с тещей и, может быть, даже перевезет Иру к себе, или снимет им угол.
Провожала она его как на войну. Собрала сумку: напекла пирожков в дорогу, положила мазь для спины, новые носки, полотенце пушистое.
— Ты там только лечись, Толенька. На танцы не ходи, береги спину, — наказывала она на перроне.
— Какие танцы, Ириш? Я буду лежать пластом и думать о тебе, — он скорбно поджал губы, чмокнул её в щеку и нырнул в душный вагон поезда.
Прошло пять дней...
Толик звонил редко. Говорил шепотом: «Процедуры, Ириш, тут связь плохая, корпус экранирует». Ира скучала безумно. Ей казалось несправедливым, что он там один, больной, никому не нужный, среди чужих людей.
Идея пришла внезапно, в пятницу вечером. Подруга с работы, Ленка, сказала, что едет к сестре на юг на машине и у неё есть одно свободное место.
— Ирка, поехали! Прокатимся, искупаешься. Ты когда на море была? Пять лет назад?
Ира замерла. «Морской бриз». Толик там.
А что, если... Сделать сюрприз? Приехать всего на денек-два. Снять комнатушку рядом. Встретить его после процедур с корзиной абрикосов. Увидеть, как загорелось его лицо радостью. Он ведь там совсем один, бедный вдовец.
Решено. Ира отпросилась у начальника на два дня за свой счет, чтобы успеть вернуться.
Дорога была тяжелой, жара стояла невыносимая, но Иру грела мысль о встрече. Она представляла эту сцену в деталях: вот он выходит из корпуса, опираясь на палочку (спина же!), грустный, смотрит на море... И тут она.
В курортный поселок они приехали к обеду. Ира попрощалась с Ленкой, купила на рынке самые крупные персики, бутылку холодного нарзана и, поправив легкий сарафан, пошла искать санаторий «Морской бриз».
Сердце колотилось где-то в горле. А вдруг он на процедурах? А вдруг спит? Ну ничего, она подождет.
Санаторий оказался шикарным — сталинский ампир, колонны, огромные ворота. Ира даже оробела. Неужели профсоюз такое оплачивает?
Охранник на проходной был строг.
— К кому?
— К мужу... то есть, к жениху. Анатолий Кравцов. Он отдыхает у вас.
— Час посещений с 14:00 до 16:00. Ждите здесь, сейчас обед заканчивается, отдыхающие на пляж потянутся.
Ира отошла в тень раскидистой туи, откуда хорошо просматривалась главная аллея, ведущая от столовой к выходу.
Минуты тянулись как резина. Прошло десять минут, двадцать. Из дверей столовой начали выходить люди. Расслабленные, в шортах и панамках, с надувными кругами. Смех, разговоры.
Ира вглядывалась в каждое лицо. Где же он? Может, ему еду в номер носят, раз спина болит?
И вдруг она его увидела.
Толик шел не один. И не с палочкой.
Он шел бодрой, уверенной походкой, держа под мышкой свернутую пляжную циновку. На нем были яркие гавайские шорты, которые Ира никогда не видела (она собирала ему только спортивные штаны с оттянутыми коленками — «для процедур»). А на голове красовалась белая капитанская фуражка.
Но самое страшное было не это.
Под руку его держала женщина.
Крупная, властная женщина лет сорока пяти, в объемном парео и широкополой шляпе. Она шла по-хозяйски, плотно прижавшись к его боку, и что-то выговаривала ему, но без злости, а с той привычной, бытовой интонацией, которая вырабатывается годами совместной жизни.
Толик не выглядел страдальцем. Он выглядел... сытым. Он на ходу откусывал от большого чебурека, а второй рукой придерживал женщину за локоть, помогая спуститься по ступенькам.
Ира почувствовала, как пакет с персиками выскальзывает из вспотевшей ладони. Может, это сестра? Та самая, двоюродная, про которую он раз говорил? Или соседка по палате привязалась?
Она сделала шаг вперед, прячась за куст олеандра. Ей нужно было услышать. Хотя бы одно слово.
Пара поравнялась с её укрытием. До них было метра три.
— ...Толь, ну ты посмотри, опять пятно на футболку посадил! — громко сказала женщина, доставая влажную салфетку. — Я тебе говорила — ешь аккуратно. Как дитя малое, честное слово.
Толик покорно остановился и подставил живот, давая вытереть жирное пятно от чебурека.
— Людок, да ладно тебе, — прогудел он тем самым голосом, которым обычно жаловался Ире на жизнь. — На море же. Отстирается.
— "Отстирается", — передразнила женщина. — Кто стирать-то будет? Я? У нас в номере таза нет. Кстати, ты маме позвонил?
Ира замерла. "Маме". Теще? Той самой злой ведьме?
— Позвонил, — буркнул Толик. — Сказала, что рассаду полила.
— А детям? — не унималась женщина.
— И детям написал. Люд, ну хватит бухтеть. Пошли купаться, пока лежаки свободные есть. И дай мне денег, я пива хочу взять.
— Обойдешься. Вчера уже брал, хватит. Вечером в кафе пойдем, там выпьешь. Я хочу шашлык, тот, который мы в прошлом году брали. Помнишь, когда мы тут 20-летие свадьбы отмечали?
Мир Иры схлопнулся до размера булавочной головки.
«В прошлом году». «20-летие свадьбы». «Людок».
Она смотрела, как её «бедный, одинокий вдовец» шлепнул эту женщину по объемному заду и, хохотнув, побежал занимать очередь к ларьку с квасом.
Эта женщина была не сестрой. И не соседкой.
Это была жена. Живая. Здоровая. И очень даже реальная.
Ира стояла в кустах, чувствуя, как по ногам текут липкие струйки пота, а в голове звенит пустота. Пакет с персиками всё-таки выпал из рук, и сочные фрукты покатились по асфальту прямо под ноги женщине в шляпе.
Женщина остановилась. Наклонилась, подняла один персик. Оглянулась по сторонам.
Ира вжалась в колючие ветки туи, не дыша.
Женщина посмотрела прямо в сторону кустов. Её взгляд — цепкий, хозяйский — скользнул по листве.
— Толя! — крикнула она мужу, стоящему у ларька. — Толь, иди сюда! Тут кто-то фрукты рассыпал. Хорошие такие, спелые...
Толик обернулся. Он посмотрел на жену, потом перевел взгляд на кусты, где пряталась Ира. На его лице застыла блаженная улыбка отпускника, который предвкушает холодный квас.
Он сделал шаг к жене. Ира поняла: сейчас он подойдет. Сейчас он увидит персики. И увидит её, Иру, в её дешевом сарафане, с потекшей тушью и разбитым сердцем.
Бежать было некуда. Позади — забор. Впереди — Толик, его жена и правда, которая сейчас ударит больнее любого хлыста...
Толик подошел ближе.
— Чего там, Люд?
— Да вот, говорю, персики валяются. И вон там, в кустах, кто-то стоит. Женщина какая-то. Ей богу, странная...
Толик прищурился от солнца и посмотрел прямо в глаза Ире...
ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСТОРИИ