Зима в том году выдалась лютая, такая, что старые люди крестились и говорили: «Карачун ходит». Снег скрипел под сапогами так звонко, словно кости ломались, а птицы замерзали прямо на лету, камнем падая в сугробы.
Жил на краю села, у самого леса, мельник Игнат. Мужик зажиточный, справный, амбары у него от зерна ломились, свиньи были толстые, как бочки, а вот душа у Игната была мелкая, сморщенная, как сушеная груша. Жаден был мельник до невозможности. Даже в церковь свечку покупал самую тонкую, и то торговался.
Наступил Сочельник. Вечер перед Рождеством.
По всему селу хозяйки суетились: взвар варили, пироги пекли, мак для кутьи терли. А главное — обряд соблюдали древний, дедовский. Как первая звезда взойдет, хозяин должен выйти на порог с миской кутьи (каши сладкой с медом) и позвать Мороза:
— *Мороз, Мороз! Иди к нам кутью есть! А летом не ходи, огурцы не морозь!*
И первую ложку — за окно или на порог, духу Зимы в угощение.
Игнат сидел в своей хате, теплой, натопленной. На столе у него всего вдоволь: и колбаса кольцами, и вареники в сметане плавают, и водка в графине слезой отливает.
Посмотрел он на горшок с кутьей. Сладкая, жирная, с изюмом.
— Еще чего, — пробурчал Игнат, поглаживая брюхо. — Стану я добро переводить. Мороз — он и в лесу поест, кору погрызет. А это — мое, потом и кровью нажитое!
И вместо того, чтобы духа позвать, он сам ту ложку, что для Мороза предназначалась, в рот сунул и проглотил. А в окно кукиш показал:
— Вот тебе, Студенец! Не дам ни крошки!
Только он это сделал, как ветер в трубе завыл. Не просто загудел, а словно волчья стая на крышу взгромоздилась. Огонь в печи, что весело трещал, вдруг прижался к углям, посинел и зашипел, будто кто-то невидимый на него дунул.
Игнат плечами пожал, тулуп накинул поплотнее.
— Эка невидаль, вьюга. Хата у меня крепкая, дубовая.
Налил рюмку, выпил.
И тут — стук в окно.
Сухой такой, костяной. *Тр-р-р-р.*
Игнат вздрогнул.
— Кого нелегкая принесла? Колядовать рано еще, звезда только взошла!
Подошел к окну, протер запотевшее стекло.
Снаружи — темень, метель крутит. Но у самого стекла, прижавшись к раме, стоит кто-то. Высокий, выше крыши. Белый весь. И лица не разобрать, только борода седая по ветру развевается, как облако снежное, да глаза... Два синих провала, в которых стужа вечная живет.
— **Игнат...** — голос не через стекло прошел, а прямо сквозь стены, промораживая бревна насквозь. — **Я пришел. Ты звал? Или дразнил?**
Игнат попятился. Хмель как рукой сняло.
— Уходи! — кричит. — Нету ничего! Бедные мы!
А сам видит, как по углам избы иней пополз. Быстро так, словно плесень. По половикам, по иконам, по скатерти нарядной. Вареники на столе в камень превратились, водка в графине льдом взялась и лопнуло стекло с звоном.
Дверь дубовая, на засов запертая, скрипнула. Засов — железный, кованый! — с хрустом переломился пополам, как сухая веточка.
Дверь распахнулась настежь.
В хату ворвалось облако пара ледяного. А в облаке том шагнул через порог Старик.
Росту он был саженного. Шуба на нем не из меха, а из снега спрессованного, инеем блестит. В руке посох ледяной, а на ногах не валенки, а корни деревьев замерзшие.
И холодом от него веет таким, что у Игната ресницы слиплись.
— **Все меня угостили,** — гудит Мороз, и каждое слово гвоздем в голову вбивается. — **Вдова Марья последнюю корку вынесла. Кузнец Вакула меду не пожалел. А ты, Игнат, богаче всех, а Мороза голодным оставил?**
Игнат упал на колени, зубами стучит:
— Батюшка Мороз! Все бери! Золото бери, в сундуке лежит! Шубы бери! Только жизнь оставь!
Усмехнулся Мороз. Страшная это была усмешка — трещина во льду на озере.
— **Зачем мне твое золото, купец? Оно холодное, как и я. Мне тепло нужно. Живое тепло.**
Протянул он руку — огромную, с пальцами длинными, прозрачными, как сосульки.
Игнат хотел отпрянуть, да примерз к полу. Штаны, колени — всё стало единым целым с досками.
— Ешь, батюшка, кутью! — завизжал мельник, хватая горшок со стола ледяными руками. — Вкусная! Сладкая!
— **Поздно,** — сказал Мороз. — **Теперь я сыт буду.**
Он коснулся пальцем лба Игната.
В этот момент мельник почувствовал, как сердце его, горячее, живое, вдруг замедлило ход. Тук... тук....... тук. Кровь в жилах стала густой, как кисель, а потом и вовсе остановилась, превращаясь в красные кристаллы.
Последнее, что видел Игнат — это как его собственное дыхание застывает в воздухе красивым узором, а глаза Мороза светятся спокойным, мертвым светом.
Утром, на Рождество, соседи заметили, что из трубы у Игната дым не идет. Дверь нараспашку, сугроб намело прямо в сенях.
Зашли мужики, шапки сняли.
Сидит Игнат за столом. Как живой. Рожа красная, довольная, улыбается во весь рот. В одной руке ложка, в другой — горшок с кутьей.
Только вот покрыт он весь коркой льда толщиной в палец.
А рядом, на столе, пальцем по инею выведено:
*"УПЛАЧЕНО"*.
Стали его хоронить — а он не тает. Три дня в натопленной церкви стоял — хоть бы капля упала. Так и закопали ледяного.
А с тех пор в том селе никто, даже самый последний пьяница, не забывает в Сочельник Мороза позвать. Выходят, кланяются в пояс и кричат в темноту:
— Приходи, Мороз, кутью есть! Только Игната с собой не бери!