— Ну и где, спрашивается, твои изменения? — Марина вытерла руки о фартук и глянула на мужа так, будто сейчас он сдаёт последний экзамен в жизни.
— Я... начал с малого, — неуверенно ответил он и поправил валяющийся на стуле свитер.
— С малого? Это что, не мыли чашку после себя две недели — это «малое»?
На кухне пахло остывшим кофе и жирными котлетами, которые уже третью неделю почему-то не получались у Марины. Слякоть за окном, мокрые куртки на батарее, телевизор гудит в комнате — всё как обычно. И, видимо, будет как обычно ещё долго.
Она вздохнула, взяла кружку, понюхала — холодный, будто специально остуженный.
— Даже кофе остыл, — пробормотала она, — символично.
Сергей промолчал. Он вообще последнее время много молчал: и дома, и на работе, и даже когда соседка сверху снова залила потолок. Молчание стало его защитой. Ему казалось, если не вступать в конфликты, всё само рассосётся.
Марина поставила кружку в раковину с лёгким стуком — не хлопок, но ясно, что злость в ней кипит.
— Ну ты хоть мусор вынесешь? Или ждёшь, пока он сам встанет и уйдёт?
Он чуть не сказал «попозже», но знал — взорвётся. Поэтому промычал что-то, взял пакет, поплёлся к двери. Скрипнула половица. Эта самая, у соседей снизу от неё прямо нерв дёргается, а Сергей всё «забью завтра».
Завтра, завтра… у него всё завтра.
Марина стояла у окна. Слякоть на улице растекалась, будто кто-то вылил мокрый цемент на весь двор. Люди спешили — в шапках, с пакетами, с забытыми в автобусах шарфами. Она давно не спешила. Даже на работу уже не бегала — там все такие же уставшие, как и она.
— Помнишь, ты говорил, что в новом году бросишь курить? — спросила она вечером, когда телевизор снова бубнил про подорожание чего-то.
— Бросил, — спокойно ответил Сергей.
— Серьёзно?
— Ну... не купил пачку вчера.
— Зато сегодня?
Он пожал плечами.
Она замолчала, включила вытяжку, хотя не готовила. Пусть хоть что-то жужжит — тишина давила хуже телевизора.
На третий день всё повторилось. Только теперь Марина даже не спрашивала. Она просто ставила перед ним тарелку с пересоленным супом, сама садилась напротив и тихо смотрела. Тишина у них стала семейной традицией.
— Ты злишься, да? — наконец осмелился он.
— Нет, я уже просто перестала ждать.
Как будто первую порцию терпения она съела в двадцать пять, когда он пообещал, что "ещё немного подкопим и переедем". Вторую — в тридцать, когда родилась дочка, и он не пришёл в роддом «потому что снегопад». Третью — лет в сорок, когда она умолкла окончательно, решив, что ругаться бессмысленно.
А теперь осталась только эта злость. Холодная, усталая, липкая, как тряпка под раковиной.
— Слушай, — сказал он однажды, когда она гладила бельё, — а может, съездим куда-нибудь, а? Смена обстановки, все дела.
— Ага, как в прошлом году, когда ты брал путёвку в санаторий, а потом сказал, что «не срослось»?
— Ну ты же сама тогда…
— Я — что?
Он не ответил.
Она выключила утюг, глянула на рубашку. На воротнике пятно, вычистить не удалось. Он носит её на работу, говорит, «под свитером не видно».
Соседка Лида заглянула на чай.
— Ты чего хмурая, Марин? Праздники же прошли вроде, пора оживать.
— А у нас они и не заканчивались, — усмехнулась Марина. — Всё тот же «праздничный» быт.
— Ну, Серёжка твой хороший мужик.
— Хороший — это когда хоть что-то делает, кроме как телевизор смотрит.
Лида понимала, но промолчала. Лица старше сорока умеют слушать с кивком и не лезть туда, где всё ясно без слов.
В субботу Сергей задержался. Вернулся к полуночи.
— Где был? — без интонации спросила Марина.
— Да так... с ребятами посидели.
— С какими?
— Ну... рабочие. Новогодний подтянули.
— Через две недели?
Он пожал плечами и полез искать тапки.
Сапоги у него оставили следы по всему коридору. Она не стала ничего говорить, только медленно вытерла пол.
Воскресенье началось молча. Кофе — остывший, телевизор — гудит, в окно — слякоть. Как будто кто-то ставит ту же кассету раз за разом.
И вдруг Марина поняла — она больше не слышит ничего нового. Ни от него, ни от себя. Ни одного слова, которое не произносила раньше.
Только скрип половиц, звук чайника, и это вечное "потом", растянутое на всю жизнь.
Она выключила телевизор.
— Серёж, а если я уеду на пару дней к сестре — ты не против?
— Да хоть на неделю, — не глядя, ответил он. — Отдохнёшь.
В голосе не было ни тревоги, ни интереса. Просто привычная усталость.
Марина собрала вещи. Без спешки. Джинсы, свитер, паспорт. Чемодан старенький, на котором ещё наклейка с дачи. Он не спросил, куда именно. Только мельком глянул:
— Ну смотри, там дороги скользкие…
Она улыбнулась. Хотелось ответить, что не дороги скользкие — жизнь. Но не сказала.
Вечером он снова включил телевизор, налил себе чай. Потом заглянул в спальню — кровать застелена, одеяло ровное. И почему-то холодно.
Он подошёл к окну — во дворе темнота, фонарь мигает. В телефоне сообщение: «Не жди».
Сергей перечитал. Несколько раз. Потом вышел на кухню, медленно сел, грея ладонями кружку. Кофе снова остыл.
Он поднял глаза — и впервые заметил, что окно запотело только с его стороны.
Снег выпал ночью. Тихий, липкий, как будто кто-то сверху решил прикрыть всё старое пушистым покрывалом. Сергей вышел к окну и долго стоял, глядя на двор. Машины под снегом, детская площадка без детей, на лавке следы кошки.
Кофе на столе — снова остывший.
Он взял телефон. Последнее сообщение всё то же — «Не жди». Без смайлов, без точки. Просто две холодные буквы и три короткие слова.
Что-то внутри сжалось. Будто кто-то сварил комок из обиды и пустоты и сунул прямо в грудь.
***
На работе он ерзал. Коллеги гудели, обсуждали, кто как пережил праздники. Один жене шубу подарил, другой — обои переклеил. Сергей слушал, кивал, сжимал кружку.
— Ты чё, Серёг, не выспался? — спросил Славка с соседнего отдела.
— Да нет… так, дела семейные.
— Нашла тебе та, другая? — подмигнул тот.
Сергей усмехнулся.
— Та же. Только теперь без меня.
Славка присвистнул, но не стал лезть.
***
Вечером пришёл домой. Темно, тихо. Без телевизора, без жужжания вытяжки. Даже холодильник будто тише стал. На кухне всё на своих местах — кружки, тарелки, даже её халат висит.
Он поднял его, сунул лицо в ткань. Пахло чем-то простым: порошком, кофе и ещё чем-то — домом.
Сел. Минуту сидел, потом поднялся и включил свет. В раковине чашка не мытая, как будто она специально оставила. «Накопилось», — вспомнил он.
***
Через два дня позвонила Лида.
— Серёж, а ты в курсе, что Маринка-то у тебя теперь в Туле? У сестры её?
— Да, знаю, — сказал он.
— Может, поезжай, а?
— Не поеду.
— глупец ты, Серёж. Таких как она — днём с огнём.
— Поздно.
Лида помолчала. Потом тихо:
— А может, не поздно?
Он не ответил.
***
Марина сидела у сестры на кухне и смотрела в окно. Там сугробы — белые, ровные, как новые простыни. Тихий чайник шумел, пар поднимался лениво. Сестра резала яблоки, болтала о своём.
— Точно не вернёшься? — спросила она вдруг.
— Нет. Устала я там жить и ждать чудес.
— Он, может, одумается?
— Одумается... Это слово ему не знакомо.
Она улыбнулась уголком губ — не злая улыбка, просто констатация.
Вечером телефон вибрировал. «Звонил Сергей».
Она посмотрела. Пальцем коснулась трубки, потом медленно отложила.
***
Сергей между тем начал убирать квартиру. Странное дело — впервые за много лет. Вытер стол, выкинул просроченные соусы, даже почистил комфорки.
Потом остановился напротив зеркала. Морщины, редкие волосы, взгляд потухший.
— «Измени себя», — вспомнились слова из новогодней речи. Помнил, как они сидели тогда в полночь. Она поправляла скатерть, он ел мандарины и обещал, что «всё будет по-другому».
А теперь вот — другое наступило, но без неё.
***
На третью неделю он решился позвонить.
— Марин, привет.
Тишина. Потом ровный голос:
— Привет.
— Я… я понял, многое понял.
— Что именно?
— Что я глупец.
— Конкретнее.
— Что тебе было плохо, а я всё "завтра".
— Угу. Позавчера понял? Или вчера?
Он выдохнул.
— Хочу приехать. Просто поговорить.
— Не надо.
— Пять минут…
— Не надо, Серёж. Всё, что хотела сказать, я сказала, когда молчала.
И она отключилась.
***
Он сел, глядя в экран. А потом написал одно короткое сообщение: «Я оставлю ключ в почтовом ящике. Забери, если вдруг…»
Не дописал. Удалил всё.
Вечером опять снег. Скрип половиц под ногами — он пошёл в спальню, лёг, не раздеваясь. В потолке отражался тусклый свет фонаря.
Снег за окном тихо валил. Медленно, будто специально растягивая момент.
***
Через несколько дней пришло письмо. Почерком Марининым.
«Спасибо за всё. И за молчание, и за жизнь рядом. Я не злюсь, просто устала быть фоном. Не звони. Просто будь жив».
Он улыбнулся вроде бы спокойно, но рука дрожала. Положил письмо на стол, рядом — ключ. Потом встал, оделся и вышел на улицу.
Мороз хрустел под ногами. Воздух пах чем-то чистым, почти новым. Он шёл долго, не разбирая дороги. В голове только одно: «Не звони. Просто будь жив».
И впервые за много месяцев захотелось действительно жить. Не для неё, не напоказ — просто самим собой.
***
А в это время у Марини зазвонил телефон. Экран мигнул новым номером — незнакомым. Она колебалась, потом ответила.
— Алло?
— Марина? Это Антон, тот, что… сосед по даче. Вы тогда помогали с насосом, помните?
— А, да... Что-то случилось?
— Да нет, просто увидел вас тут, в городе. Номер спросил у Лиды. Может, чай как-нибудь?
Она застыла. На секунду. А потом сказала тихо:
— Может. Посмотрим.
Вдохнула. Улыбнулась. И впервые за долгое время почувствовала — в груди не тяжесть, а лёгкость, как будто снежинка упала прямо в сердце.
Сергей в этот момент стоял на остановке. Мимо проехала маршрутка — та самая, где он когда-то на Новый год забыл купить ей цветы. Сейчас бы купил. Уже без слов, без обещаний. Просто взял бы и сделал.
Но теперь уже поздно.
И всё равно — впервые хотелось что-то менять.
Марина подняла взгляд на снег, тихо сказала себе:
— Видишь, смогла.
А снег всё шёл и шёл.
**Конец 2 части.*****