— Опять голова болит? — Ирина поставила на стол тарелку с пельменями, выдохнула. — Может, это от телевизора?
— Телевизор тут при чём, — ворчливо буркнул Виктор, не отрываясь от экрана. — Ты всё на него валишь.
Он ел прямо перед новостями, звук на полную. Вечером, как по часам — голова у неё гудит, виски ноют. Казалось, что телевизор жужжит не только в комнате, а и в груди.
Она старалась не смотреть — раздражали жесты ведущих, одинаковые улыбки, вечный фон фанфары. Но звук был везде. Даже на кухне, через стены, через закрытые двери.
— Выключи, ну хоть на минуту. Посидим спокойно.
— Сейчас прогноз погоды — подожди.
Она знала, что не подождёт. Каждый вечер одно и то же: новости, потом сериал, потом повтор программы "За жизнь". Ирина разогревает ужин, Виктор смотрит телевизор, комментирует. Голова болит.
Она села напротив, уставилась в свою тарелку. Пельмени остыли, а внутри поднималось раздражение.
— Может, у тебя давление, — бросил он, не глядя. — Или нервы.
Она поджала губы. Хотела сказать, что у неё давление из-за того, что в доме круглый день орёт экран, но остановилась. Не хотелось ссор. Только — затяжное молчание, где ни один не слышит другого.
На улице ранняя темнота — четыре вечера, а комната уже тянет лампой под потолком. В углу — стопка старых газет, на столе — остывший кофе. За стеной гудит стиральная машина, будто целый день перемалывает их разговоры.
Виктор отхлебнул чай, поморщился.
— Остыл, — и тут же нажал пульт громче.
Ирина закрыла глаза. У неё вспыхнуло в голове: взять этот пульт и выбросить в окно. Вместе с телевизором. Вместе с этим гулом, этим вечным "подожди".
— Знаешь что, — голос у неё был тихий, но ровный. — Давай проверим. Выключи.
Он повернул голову, недовольно моргнул.
— Чего проверим?
— От телевизора ли болит.
— Тебе лишь бы придраться, — фыркнул Виктор, но пульт всё же щёлкнул.
Комната сразу осиротела. Словно воздух стал гуще. Слышно, как капает кран на кухне, как в батарее постукивает.
— Вот, — сказала Ирина. — Тишина.
— Неуютно, — буркнул он, — как в морге.
Она улыбнулась краем губ.
— Зато голова не болит.
Он фыркнул, будто она сказала глупость, и пошёл на кухню за хлебом. А она сидела и смотрела на чёрный экран. Впервые за долгое время. Ей казалось, будто комната стала больше, стены — мягче.
Но когда он вернулся, снова включил звук.
— Ну чего ты, я ж недолго, — пробормотал.
Щёлк. Монотонная речь ведущей снова пронзила воздух.
И всё — опять в груди зазвучала боль.
— Не можешь хоть один вечер без него?
— Я — нет. А ты иди в спальню, если мешает.
Она пошла. В спальне пахло затхлостью, на подоконнике запотели окна. Села на кровать, прижала ладони к вискам. С кухни доносился его голос — теперь уже не ведущей, а Виктора. Он спорил с экраном, возмущался, смеялся.
За стеной всё то же: яркие голоса, шум, чужие новости.
Вдруг хлопнула форточка. От холодного сквозняка у неё побежали мурашки. Она встала, закрыла. На полу блеснула перегоревшая лампочка — Виктор обещал заменить неделю назад.
— Виктор! — крикнула.
— Что ещё? — донеслось.
— Лампочка опять перегорела!
— У меня матч! — отрезал он.
Она усмехнулась, беззвучно. Всё у него — матч, новости, передача. А их — будто и нет.
Села на кровать, сжала ладони. За столько лет вместе, и вдруг — этот нестерпимый шум. Она вспоминала, как раньше любила его разговоры: он умел рассказывать, как никто. Теперь слова его казались пылью.
Телевизор гремел и ночью. Он засыпал под него. А она лежала рядом, смотрела в потолок и чувствовала, как гул проходит сквозь стены, через грудную клетку.
На следующий вечер всё повторилось. Голова гудит, Виктор бурчит, телевизор орёт. Только теперь внутри у неё копилось что-то другое. Не усталость. Решимость.
Она подошла к нему.
— У меня просьба. Давай один вечер без телевизора.
— Зачем?
— Просто... попробуем поговорить.
Он оторвал взгляд от экрана.
— О чём?
— О нас.
Он вздохнул, будто это глупость.
— Поздно уже говорить. Всё ясно.
Эта фраза ударила сильнее, чем звук экрана. “Всё ясно” — как точка. Как финал, к которому она не была готова.
Она вышла на кухню, налила воды. В кружке отражался тусклый свет. На секунду захотелось расплакаться, но не получилось. Только глоток металлической воды.
В коридоре снова зазвучал телевизор. Сила привычки. Сила одиночества.
Ирина подошла, выключила его молча. Виктор повернулся.
— Ты чего творишь?
— Молчи, — сказала она, глядя прямо.
В груди щёлкнуло что-то. Ни злости, ни жалости — просто предел.
Он потянулся к пульту — она раньше. Щёлк. И экран потух навсегда — в розетке вспыхнула искра, запахло гарью. Он вскрикнул, а она стояла, не моргала.
— Ты с ума сошла?
— Возможно. Но тишина — слышишь? — прекрасная.
Он шагнул к ней, но остановился. Она прошла мимо — спокойно, будто ничего не случилось, взяла со стола ключи.
— Куда это ты? — сипло спросил он.
— В аптеку, — ответила. — Или куда глаза глядят.
И вышла. Дверь хлопнула. В подъезде пахло сыростью, тяжело дышалось. На улице — темнота, промозглый воздух, моросящий дождь.
И тут в кармане запищал телефон. Сообщение от соседки: Она замерла под фонарём, сердце обрушилось в пятки. Повернула обратно.
Подъезд уже гудел — кто-то хлопал дверьми, кто-то кричал: “Отключите электричество!”
Она бежала по ступенькам, дрожь в ногах, ключ не вставляется в замок. Из-под двери — слабый запах гари.
— Виктор! — крикнула. — Виктор, ты там?
Тишина. Ни телевизора, ни шагов.
Она дернула ручку — заперто изнутри.
Ирина замерла, прижалась ухом к двери, услышала короткий гулу — как будто заработала стиральная машина. Но ведь она выключена была…
— Виктор! — Ирина ударила кулаком по двери. — Открой!
Ответа не было. Только еле слышный гул — вроде машинка стирает, а может, это кровь в ушах шумит. Она стояла в коридоре, босые пальцы в промокших сапогах сводило от холода, и что‑то в ней уже понимало — привычный мир треснул.
Сосед с третьего вышел, крикнул:
— Что случилось?
— Дым, — коротко ответила. — Из квартиры.
Через минуту они вдвоём выбили дверь. Замок хрустнул, как старая косточка. Внутри — дым, пахнущий пластиком и жаром. На полу, возле розетки, чёрное пятно от телевизионного шнура. Телевизор чёрный, как кусок угля.
А Виктор сидел на диване. Лицо бледное, глаза — куда‑то в сторону. Жив, но будто выжатый.
— Ты чего натворила... — прошептал он, хрипло, без злобы.
Она опустилась на колени перед ним.
— Жива я. И ты жив. — Сказала это шёпотом, будто себе.
Сосед побежал за водой, кто‑то звал из коридора: “Вызвать пожарных?”.
Она лишь махнула рукой: поздно. Всё уже перегорело. И не техника.
Телевизор потух окончательно. Тишина была настолько густой, что слышно, как стекает вода с подола её пальто. Запах гари перемешивался с сыростью подъезда.
— Я не хотел, — сказал Виктор тихо, — просто... без звука, как будто пусто.
Она смотрела на него и вдруг вспомнила, как он когда‑то пел под гитару. Смешно, фальшиво, но от души. Как они смеялись. Когда это было? До телевизора. До вечных программ, новостей, криков чужих людей в доме.
— А теперь пусто, — повторила она. — И хорошо.
Он не ответил. Сел, вздохнул. Потом, будто сам себе, сказал:
— Мы ж не разговаривали давно. Я даже не помню, когда.
— Я тоже, — спокойно сказала она. — Может, начнём?
Виктор кивнул, но глаза его всё ещё скользнули к месту, где раньше стоял экран. Рефлекс. Призрак привычки.
Они провели ту ночь почти молча. Укрылись одеялом, не засыпали. Из кухни слышно было, как капает вода. Под утро Ирина поднялась, сварила чай. Смотрела на промозглый рассвет — окна запотели, а на подоконнике с причудливым узором остывала чашка.
Виктор подошёл, медленно, словно чужой человек.
— Спасибо, что вернулась, — тихо произнёс.
— Не знаю, зачем, — ответила она. — Наверное, проверить, не сгорело ли всё.
Он попытался улыбнуться. Но улыбка вышла неуверенная, растерянная.
Тишина звенела. Даже гул стиральной машины теперь казался громом.
К полудню пришёл электрик. Сказал, что в розетке коротнуло, телевизору конец. Придётся менять проводку. Виктор всё кивал, Ирина слушала через вату. В её голове пульсировала мысль: **“Не чинить. Не включать. Никогда.”**
К вечеру он предложил пойти в магазин, выбрать новый телевизор.
Она просто посмотрела.
— Я думала — поговорим.
— Потом... — сказал он. — Без телевизора неуютно.
Она вздохнула, вытерла руки о полотенце.
— Значит, ты не заметил, что без него мы впервые за день друг друга слышали.
Он замолчал. Руки неловко теребили старый пульт, обугленный сбоку. Щёлкнул — по привычке. Даже звук вообразил.
— Я один не умею в тишине, — выдохнул он.
— А я — не умею в гуле, — ответила она. — Вот и всё.
Она пошла в комнату. Собрала плащ, сумку.
— Ты куда? — Голос дрогнул.
— К себе.
Он поднялся.
— То есть как — к себе?
— К себе, Виктор. В тишину. Может, голова пройдёт. — Ирина натянула шарф, застегнула молнию на сумке.
Он сделал шаг к ней.
— Не глупи. Ты не такая.
— А вот какая — не помнишь. Я и сама уже забыла. Но сегодня вспомнила чуть‑чуть.
Она вышла. На лестничной площадке пахло мокрой штукатуркой и старой краской. Соседка выглянула, хотела что‑то спросить, но Ирина только махнула рукой.
На улице моросил дождь. Под фонарём светлая пелена, будто мир смыл вчерашний гарь. Она шла медленно, чувствуя под ногами мокрый асфальт.
На остановке — очередь в аптеку, автобус гудит, кто-то ругается. Совсем обычный вечер. Только внутри — странное спокойствие.
Она достала из сумки телефон: пропущенные вызовы от Виктора. Одно сообщение:
**“Я купил новый телевизор. Возвращайся. Мы же семья.”**
Она долго смотрела на экран, потом выключила телефон.
Села на лавочку. Под пальто закралась холодная влажность, но впервые не хотелось бежать домой.
Там, на шестом этаже, снова загремел звук — глухие басы, ведущие с одинаковыми улыбками. Телевизор ожил. Она услышала его даже отсюда.
И вдруг поняла: голова не болит. Впервые за месяцы — не болит.
Она поднялась и пошла прочь. Дождь бил по лицу, сапоги хлюпали в лужах, но внутри было сухо, почти тепло.
Поздно вечером Виктор вышел на лестницу. Под ногой скрипнула половая доска, на перилах лёг пепел от сигареты. Он долго стоял, глядел вниз в ту самую тьму, где растворилась Ирина.
Из соседней квартиры донёсся телевизор — другой, но тот же голос, те же слова. И ему вдруг показалось, что этот шум звучит страшнее любой тишины.
В квартире мерцала лампа, накрытая копотью. На столе лежала обугленная вилка от старого телевизора — лёгкий дымок снова взвился из розетки. Виктор сделал шаг вперёд, хотел вынуть — и вдруг услышал за спиной лёгкий щелчок.
Пульт. Сам, из ниоткуда. Лёгкий треск, мерцание.
Экран, которого не было, будто мигнул в пустоте.
Виктор застыл. В тишине послышалось тихое жужжание. Ему почудился голос Ирины — не слова, просто отголосок: *“Послушай тишину...”*
Он рванул шнур, искра вспыхнула, свет моргнул. Тишина снова опустилась в дом. На этот раз окончательно.
За окном моросил дождь, в комнате пахло сыростью. На кухне на столе остывал чай — тот самый, без сахара.
Ирина в это время уже подходила к вокзалу. Там пахло свежим хлебом и мокрой шерстью.
Она купила билет — первый попавшийся. Хоть куда, где нет телевизора.
Ей казалось, что впереди будет много тишины.
И, возможно, впервые — это не страшно.
**Конец.*****