— Ты опять с ним разговоры завела? — спросила Лида, не поднимая головы от чашки.
На подоконнике дымился чайник, по столу тянулось мутное пятно от варенья, с кухни тянуло капустой.
— С кем? — мать будто не расслышала, хотя прекрасно поняла.
— Ну с Сергеем. С кем же ещё.
Мать пожала плечами, подцепила ложкой кусок сахара.
— Он звонил. Хотел спросить насчёт квартиры.
— И что ты ему сказала?
Ответа не последовало, только звук ложки о край стакана. Лида нахмурилась.
— Мам, — начала снова, — запомни: не вздумай ничего подписывать. Он же… ну ты сама знаешь.
Мать не ответила.
На плите булькал остывший борщ. Лида выключила комфорку, обернулась.
— Он тебя по доброте не спрашивает, поверь. — Она стояла, прижимая руки к мокрому фартуку. — Сдаст потом куда-нибудь, сам переедет, а ты там с бабками в телевизор будешь смотреть…
— Глупости, — устало сказала мать. — Серёжа не такой.
— Ага. Три года не приезжал, зато теперь вспомнил.
Молчание вытянулось длинным, как нитка от шва. С улицы тянуло моросящим дождём, форточка хлопала в такт ветру.
Лиде сорок девять, работает на почте. Сестра не замужем, с матерью живёт — «пока», как сама говорит.
Сергей живёт в другом городе, присылает редкие переводы «на лекарства». Лида эти переводы не трогает: мать потом всё пересылает ему обратно «на детей».
И будто всё тихо, пока он снова не появляется с идеями: продать, обменять, оформить дарственную.
Вчера вечером опять звонил.
Мать после разговора долго возилась с телефоном, потом будто пропала. Села на табурет под лампой, глядела в стекло.
— Что он опять? — спросила Лида.
— Ничего. Справился, как я, говорит, держусь.
— И?
— И всё.
— Ага. Сейчас начнётся.
Мать была в последнее время уставшая — таблетки, давление, бессонница. Сама уже не выходила в магазин, всё Лида.
Она пришла после смены, пахло промозглым холодом и мокрыми варежками. В прихожей свет мигал, плитка под ногами хлюпала.
Мать сидела на кухне, рядом аккуратно лежали какие-то бумаги.
— Это что?
— Да так… распечатка. Серёжа прислал. Посмотреть, не нужно ли исправить.
— Что посмотреть? — Лида подняла. Дарственная. Половина квартиры.
Мать сразу засуетилась. — Он просто спросил, как я на это смотрю. Не сказал, что надо.
— Мам, я тебя прошу, — Лида говорила тихо, но отлипали губы. — Только не подписывай. Никогда.
— Ну перестань, он же сын.
— А я кто? Соседка по комнате?
Мать долго держала взгляд в сторону, потом тихо:
— У тебя ведь и так все хорошо. Работа, подруга эта твоя, поездки.
— Работа и подруга — это "всё хорошо"? — Лида усмехнулась. — Он даже звонит раз в год. В день рождения, чтоб галочку поставить.
Ночью она не спала. Слышала, как по батарее шорохом бегут капли. Из соседней комнаты мама кашляла. Телевизор гудел — мать уснула под старый фильм.
Лида пошла в кухню за водой. Бумаги снова лежали на столе.
Подчеркнутые строки, пометки ручкой.
“Даритель обязуется…”
Утром мать вела себя как обычно, будто ничего не было. Спросила, купила ли Лида молоко.
Днём позвонил Сергей.
— Мам, привет! Как ты?
— Хорошо, вот чай пью, — отвечала она, весело.
Лида стояла у окна, слушала, как меняется тон. Мать улыбалась в трубку — та самая, детская, почти заискивающая улыбка.
Когда разговор закончился, Лида спросила:
— Ну?
— Приедет. Сказал, оформим вместе, чтоб не таскаться по конторам.
— Оформим что?
— Ну… чтобы тебе было легче. Ему проще ездить, всё равно он ближе.
Лида отодвинула стул. Стол заскрипел.
— Значит, решил за нас, кто ближе.
Неделю они почти не разговаривали. Молча ели, молча пили чай.
В квартире стоял запах хлорки — Лида перемыла полы, чтоб заняться хоть чем-то.
Мать перелистывала газету, но взгляд застревал в одном месте.
— Ты злишься, — сказала она тихо.
— Нет.
— Вижу же.
— Если бы не эти твои "бумаги", жить было бы проще.
— Он сын, Лид. Что бы ни было.
— А я?
— А ты… ты сильнее. Ты справишься.
Лида отвернулась. За окном мокрый асфальт и короткий день. Свет пропадал уже к четырём.
Сергей приехал вечером, накануне маминого дня рождения.
Поторопился: “хочу поздравить лично”.
В прихожей пахло сыростью, коврик сбился у двери. Лида открыла, замерла.
Он стоял с букетом, измятый шарф, сумка через плечо.
— Здравствуй, сестрёнка.
— Здравствуй. Проходи.
Мать выбежала, словно девочка.
— Серёженька!
Обнялись посреди коридора.
— Ну, как дела-то? — голос сына был ровный, будто по сценарию. — Мама, я всего на пару дней. Дела.
— Конечно, конечно, — она заговорила торопливо. — Я всё подготовила. Бумаги, документы. Тут вот подписи нужны кое-где.
Лида смотрела, не веря, как мать достаёт из буфета папку, разворачивает.
Сергей улыбался, легко, даже устало.
— Всё просто, мам. Оформим, чтоб потом не было мороки. Я же рядом.
— Подожди, — вмешалась Лида. — С чего вдруг такие заботы?
Он пожал плечами.
— Надо думать наперёд. Время идёт, сами понимаете.
— Я понимаю, — сказала она ровно. — Что ты хочешь эту квартиру.
Повисла пауза. Мать моргнула, как от света.
— Не надо ссор. Сегодня праздник.
Они сели за стол. Огурцы, остывшие котлеты, чай с лимоном. Сергей рассказывал что-то про детей, машину, работу. Лида отвечала "угу" и "понятно".
Ночью она проснулась от звука — будто шаги. Потом тихое бормотанье.
Вышла в коридор: мать снова у стола, с ручкой в руке.
Сергей рядом, держит лист.
— Мам, давай уже, подпиши и ложись, — говорил он хрипло. — Ничего страшного, я потом всё довезу, как положено.
— Может, утром…
— Мам, да что там думать. Всё согласовано.
Лида вперлась в дверной косяк.
— Не смей.
Он резко обернулся.
— Не лезь.
— Это ты не лезь, понял?
Мать растерянно опустила глаза на бумагу.
Сергей поднял голос.
— Ты всегда против! Всю жизнь!
— А ты — где был всю жизнь?! — Лида подошла ближе. — На день рождения звонил, да? Для галочки?!
— Лида! — мать вскрикнула. — Замолчи, дети мои…
Сергей бросил бумагу на стол, хрипло выдохнул.
— Всё ясно. Делай, как хочешь.
Он схватил куртку и вышел, дверь хлопнула.
Мать стояла бледная, губы дрожали.
— Мам, ты что. Всё нормально.
— Нет, — прошептала она. — Ненормально. Я виновата. Всегда между вами.
Лида обняла её за плечи. Чайник кипел, гудел. За окном темнота и шорох мокрых листьев по стеклу.
— Ладно, завтра поговорим спокойно.
— Завтра… да, завтра… — мать кивнула. — Только… — и вдруг замолчала, посмотрела куда-то за спину дочери, словно увидела что-то.
Лида повернулась — но в кухне никого не было.
На столе лежала дарственная, подпись внизу чёткая, свежая.
Утро началось тихо. Тишина эта была не обычная — вязкая, как туман.
Лида вышла на кухню — на плитке крошки хлеба, чашка с засохшим следом чая, и та же бумага на столе. Подпись матери — тонкая, дрожащая линия.
Она открыла окно — холод ввалился сразу, серый, будто из ведра. На подоконнике лежала мамина очковая тряпка. Лида посмотрела на неё и вдруг ощутила — злость куда-то ушла, осталась только усталость.
Мать проснулась около десяти. Лицо помятое, взгляд упрямый, почти детский.
— Я решила сама, — сказала сразу, без привета. — Так будет правильно.
— Что именно “правильно”?
— Чтобы мир был. Надоело уже.
Лида вздохнула, пошла ставить чайник.
— Мир… А ты представляешь, чтоб мир был, нужно не подпись ставить, а говорить. Хотя бы иногда.
— С тобой невозможно говорить.
— А с ним — можно, да?
Мать молчала. На плите зашипел чайник. В квартире пахло подгоревшими котлетами — вчерашними, не выбросила.
Лида выключила газ, наливала кипяток.
— И что теперь? Он квартиру на себя оформит?
— Нет. Частично. Я останусь, и ты останешься. Там всё так написано.
— Он тебе так сказал?
— Ну да.
— А ты хоть читала, что подписывала?
Мать сжала губы.
— Я… доверяю. Это мой сын.
— А я — кто тогда?
Ответа не было. Только холодильник гудел — в этом звуке было всё: годы молчания, недосказанности, жалости.
***
День прошёл как в дыму. Сергей не звонил. Мать ходила по квартире, что-то переставляла, перекладывала.
Лида вернулась вечером с работы. На кухне пахло свежим хлебом — мать, видимо, выходила в пекарню. На столе — письмо. Бумага из конверта, неровный почерк: *«Не сердись. Я хотела всем добра.»*
Лида села. Прочитала ещё раз. Потом снова. Письмо короткое, будто извинение и оправдание в трёх строках.
— Мам, — позвала она.
Ответа не последовало. В спальне пусто, кровать застелена. Шаль аккуратно сложена на спинке стула.
На подоконнике ключи.
Лида выбежала в подъезд — сырость, запах валенок и мусоропровод где-то гремит. На лестнице женская тень поднялась — соседка.
— Твоя мама ушла куда-то час назад. В пальто, с сумкой. Сказала — в поликлинику.
***
Прошло два часа. Телефон молчал.
Лида села у окна, смотрела на мокрый двор. Снег вперемешку с дождём, слякоть. Люди спешат, шапки надвинуты на глаза.
Восемь вечера. Девять.
Когда раздался звонок, она вскочила.
— Мам?!
— Это я, — Сергей.
— Где мама?
— Со мной. Всё в порядке.
Молчание. Сквозь трубку слышно, как открывается дверь, щёлкает выключатель.
— Что значит “со мной”? Где ты?
— У меня, Лид. Я забрал её к себе. Так спокойнее. Ей лучше будет здесь.
— Ты… что сделал?
— Ничего плохого. Она сама согласилась. Переживать не надо.
Его голос был ровный, но с каким-то натянутым спокойствием.
— Ты обманул её.
— Нет. Просто убедил.
— То есть вывез? Без слов?
— Не начинай. Я заботлюсь.
Пауза потянулась. Потом короткие гудки.
***
Лида всю ночь сидела на кухне. Телевизор шуршал новостями, за окном кто-то хлопал дверью. В голове звенел один и тот же вопрос: *куда он её повёз?*
Утром позвонила соседке матери — Вере Николаевне. Та рассказала: видела, как мать садилась в такси. Сын рядом, чемодан в руках. Сказала: «мы на время, потом вернусь».
На столе среди бумаг Лида заметила ещё одну — копию договора. Внизу мелкий шрифт.
“С правом проживания только до окончания жизни дарителя, без возможности передачи по наследству.”
Лида зажала бумагу в ладонях. Серое утро стало ещё тяжелее.
Мать… не понимала. Или не хотела понимать.
***
Через два дня позвонил Сергей.
— Мама у врача. Всё под контролем. Не волнуйся.
— Адрес скажи.
— Потом. Тут сложно объяснить, она отдыхает.
Она услышала на заднем фоне — телевизор, кашель.
— Серёж, — сказала тихо. — Я тебя прошу, не трогай её. Не таскай по больницам, не суй свои “документы”.
— Ты опять начинаешь. Всё законно. Не мешай.
Гудки.
***
Прошла неделя. От матери — ни слова. Лида ходила на работу как автомат: утро, почта, клиенты с мелочью, короткий день, домой.
На кухне всё оставалось точно как было — чайник, тарелка с мандарином, остывшая лампочка под абажуром.
Вечером вдруг телефон зазвонил. Номер неизвестный.
— Лидочка? Это Надежда из Дубны.
— Какая Надежда?
— Мы с вашей мамой в пансионате. Она рядом. Всё хорошо… вроде.
— Где вы?
— Ну этот… дом пожилых, с медицинским уходом. «Лесная поляна».
Лида долго держала трубку, пальцы похолодели.
— Какой пансионат? Кто вас туда привёз?
— Сын ваш… Маменькин… симпатичный такой. Сказал, что ненадолго.
Связь оборвалась.
***
Через день Лида стояла у вахты того дома — облупившаяся вывеска, запах хлорки и варёного картофеля.
Дежурная поджала губы.
— Посещения только по предварительной записи.
— Я дочь.
— Всё равно. Заявлений нет. В списках вашей фамилии нет.
— Позовите, пожалуйста, Галину Андреевну Куликову.
— Сейчас посмотрю… — Дежурная глянула в ноутбук. — У нас такой нет.
Лида выдохнула и на секунду потеряла опору под ногами.
— Как «нет»? Она здесь, я знаю.
— Может, вчера перевели куда-то. Мы не знаем. У нас тут поток.
Капли дождя текли по стеклу. За окном тянулись деревья, серые и мокрые.
Лида вышла на улицу. Под ногами хлюпал снег, фонарь моргал.
Она достала телефон — позвонила брату.
Гудки.
Потом голос автоответчика: «номер недоступен».
Она посмотрела на слепые окна пансионата, потом на листы из маминой папки, которые держала в пакете.
Внизу, где мелкий шрифт, она наконец заметила совсем другую подпись — не мамину. Почерк грубый, неуверенный.
Лида постояла, захлопнула пакет, направилась к остановке.
Холод пробирал до костей, автобус так и не приехал.
Сзади послышались шаги.
— Лидия Павловна? — голос мужской, вежливый, чужой.
Она обернулась.
Высокий человек в сером пальто держал конверт.
— Вам просили передать. От имени Сергея Куликова.
Она взяла конверт, не открыла.
— Что там?
— Лучше прочтите дома.
Он ушёл, растворившись в снегу.
Лида стояла на остановке, чувствуя, как под ногами леденеет вода.
Серое небо, мокрые ветки, фонарь блеснул и потух.
Она развернула конверт — внутри ключи и короткая записка:
*«Квартира теперь твоя. Не ищи нас. Так спокойнее.»*
Конец.***