— Опять не пошёл? —Она стояла у двери, в пуховике, с сумкой на плече. — Я же тебе говорила: записала на девять, сама звонила! Там всё уже готово, только прийти!
— Да ну тебя, — буркнул он из-за газеты. — Не буду я никуда ехать. Нормально себя чувствую.
— Нормально… — Она прерывисто выдохнула. — Нормально он себя чувствует, ага, неделю назад давление под триста, головная болела, а теперь «нормально». Ты вот всё хранишь вот эту свою гордость, а потом я крайняя.
Он молчал. Газета хрустнула, и звук этот раздражил её сильнее, чем любые слова. Она постояла ещё секунду, потом шагнула ближе, выдернула газету из рук и кинула на стол.
— Я не шучу, Гена. Я записала. Ты пойдёшь. Не ради меня — ради себя.
Он повернулся к ней устало, с тем взглядом, каким смотрят, когда уже не хотят спорить, но и уступать не собираются.
— Люба, ты не врач. Не надо мне хождения твоими маршрутами. Дай спокойно пожить, ладно?
— Жить? — Она подняла брови. — Ты о том, как вечером три стопки и картошку жареную под сериал? Это, по-твоему, жить?
Он встал. Высокий, плечистый, но с животиком, что под свитером выглядел особенно упрямо.
— Да хоть бы и так, — сказал. — Моя жизнь, как хочу, так и живу.
Она выдохнула через нос. На кухне запахло остывшим кофе. Половицы скрипнули под её шагом.
— Моя жизнь, говоришь… А кто тебя потом скорую будет вызывать? Я? С кем я потом останусь?
Он отвернулся к окну. За стеклом — серое небо, короткий день. В четыре уже темно, лампа включена с утра.
— Лю, оставь. Я просто устал. Никуда я не пойду.
Она молчала. Потом сняла пуховик, бросила на спинку стула и пошла к раковине. Вода тонкой струёй набегала на тарелки.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Не пойдёшь — не надо.
Он удивился. Обычно она спорила до хрипоты. Но в этот раз — спокойно, почти равнодушно.
Вечером на кухне стоял запах жареной рыбы. Телевизор глухо бормотал из комнаты. Люба нарезала хлеб и машинально слушала, как капает кран — равномерно, как часы.
— Я на минуту, — сказал Гена, проходя в коридор. — В магазин схожу, хлеба свежего куплю.
— Хлеб есть.
— Ну, может, пива возьму.
Она не ответила. Только стёрла ладонью крошки со стола.
Когда дверь за ним закрылась, Люба долго стояла у окна. На улице — промозглый холод, серый двор, огни тусклые, будто грязью заляпанные. В подъезде пахло хлоркой и мокрыми валенками.
Она пошла к телефону, набрала номер участковой поликлиники.
— Алло, это Люба Гришина. Он не пришёл сегодня, да. Можно на завтра перенести? Да, на то же время.
Записала. Улыбнулась в трубку вежливо. «Спасибо, приду».
Когда Гена вернулся, она ему ничего не сказала.
На следующее утро он хмурился с самого пробуждения.
— Куда ты опять собралась? — спросил, увидев, что она одевается.
— В поликлинику. Заодно кое-что принесу для тебя.
Он буркнул что-то неразборчивое.
Она шла быстро, не чувствуя холода. Рукавицы вытерлись, правый указательный палец порвался — выглядывал ноготь. В аптеке очередь. В поликлинике — очередь. Везде люди, как серые пальто. Она не выделялась.
В регистратуре ей улыбнулись — уже знакомое лицо, с осторожным сочувствием.
— Завтра ваш муж придёт?
— Придёт, — уверенно сказала она.
Домой шла налегке. Купила батон, свежий, ещё тёплый. Запах хлеба забивал всё: и промозглость, и усталость.
Но вечером на столе остался не хлеб, а пустая тарелка и его фраза:
— Не пойду я завтра. И хватит меня таскать, как мальчишку.
— А ты себя веди не как мальчишка! — вспыхнула она.
Он хлопнул дверцей шкафа, тарелка дрогнула.
— Ты понимаешь, Люба, я не люблю, когда за меня решают!
— А если ты не решаешь вовсе? — крикнула она. — Я что должна, молчать, смотреть, как ты...
Она не договорила.
Он вышел на балкон, закурил.
Воздух тянул холодом, дым с запахом сигареты поплыл в комнату. Любе стало тошно.
Она подошла к нему.
— Знаешь, — сказала тихо. — Я устала за тебя бояться. Устала за двоих.
Он не повернулся. Только бросил окурок вниз.
— Да не надо ничего бояться. Всё нормально, — пробурчал.
Тогда она только и поняла — бесполезно. Всё слова в пустоту.
Ночью она не спала. Слышала, как он ворочается. Скрипели половицы, где-то за стеной гудела стиральная машина у соседей.
На кухне остыл чай, рядом стопка его газет. На первой — заголовок о здоровье, ироничный, будто специально для них: *«Мужчины не ходят к врачам, пока не поздно»*.
Она усмехнулась.
Взяла ручку и написала на листке:
«Завтра к девяти. Очередь займут. Не передумай».
Положила листок на стол.
Утром Гена долго на него смотрел.
— Ты серьёзно? — наконец сказал. — Думаешь, я вот так возьму и побегу сдавать анализы?
Она подошла ближе, посмотрела прямо.
— Да. Я записала.
Молчание стояло плотное, как воздух перед грозой.
Он опустил глаза, замешкался, будто пытаясь что-то найти в себе. Потом, без слова, отодвинул стул и отвернулся.
Она медленно села напротив.
— Гена, — произнесла почти тихо. — Я тебя люблю, но если ты опять не пойдёшь… я пойду сама. Без тебя.
Он усмехнулся, с ноткой раздражения.
— И что?
— А то, — выдохнула она, — что хватит делать вид, будто у нас всё хорошо.
Он поднял взгляд. Но уже не сердился — смотрел как-то внимательно, чужо.
— Люба, тебе не кажется, что последнее время ты не со мной говоришь, а с кем-то внутри себя?
Эти слова срезали воздух. Она не ответила. Только медленно встала, прошла мимо него и закрылась в ванной.
За дверью — звук капающего крана, то самый, что по ночам сводил с ума.
Она стояла у стены, обняв себя руками. В зеркало отражалось лицо — бледное, с тенью под глазами.
Запах хлорки ударил в нос.
И вдруг — телефон в комнате. Его глухой голос. Потом тишина.
Она вышла. На столе лежала бумага — не её. Формат А4, с печатью. Глаза скользнули по строкам, и она замерла.
Она никогда не видела этого результата. Имени его, подписи врача… Всё было аккуратно, официально. И дата — вчерашняя.
Он всё-таки ходил. Без неё.
Но почему не сказал?
И что значит эта приписка в конце, от руки, врачебным почерком: «Рекомендовано немедленное обследование»?
Люба села, будто ноги отказали.
В прихожей щёлкнул замок — Гена вернулся раньше обычного.
Она подняла глаза на дверь и вдруг поняла: сейчас узнает всё, но уже может быть поздно.
Он вошёл тихо, будто пытался не тревожить воздух. Поставил пакет на табурет, стряхнул снег с плеча. Взгляд — осторожный, ускользающий.
— Что, дома сидишь? — просто сказал, снимая шапку.
Она молчала. Лист лежал на столе, словно сам стал центром комнаты.
— Гена… — начала, но голос дрогнул. — Это что?
Он заметил. Рука, тянувшаяся к чайнику, зависла.
— Где взяла?
— На столе лежало. Вчерашняя дата.
Он медленно сел. Никаких эмоций — будто ждал этого разговора.
— Да, ходил. Без тебя.
— Почему не сказал?
— Потому что знал, начнётся, — отрезал он. — Паника, нервы, советы, «я же говорила». Мне это не нужно.
В её груди всё сжалось.
— А тебе что нужно, Гена? Чтобы было поздно?
Он устало провёл рукой по лицу.
— Не знаю. Просто устал, Люба. От бесконечных разговоров. От того, что меня всё время кто-то учит, заботится, решает.
Она отвернулась к окну. Снег падал вяло, серыми хлопьями. На батарее сушилась мокрая варежка — слетела где-то утром. В кухне пахло хлебом и тревогой.
— И что там? — спросила наконец она. — В бумаге?
Он не ответил сразу. Смотрел на неё долго, будто решал, стоит ли.
— Там… ничего. Просто врач сказал, что надо уточнить. Может, ошибка.
— Не может, — тихо сказала Люба. — Я знаю этот почерк. Так быстро врачи не пишут просто так.
Он вздохнул.
— Ладно, — сухо бросил он. — Завтра пойду к другому.
— Пойдёшь сегодня, — упрямо сказала она.
— Люба, прекрати.
— Сегодня, — повторила она, глядя в глаза. — Или я сама позвоню.
— Ты проверяешь меня теперь?
— Я пытаюсь тебя спасти!
Он резко встал.
— А может, оставишь меня в покое, а?
Эхо отразилось от стен. В подъезде скрипнула дверь, кто-то спускался по лестнице. В квартире стало пусто от этого крика.
— Всё время ты всё решаешь, Люба, — сказал он уже тише. — Даже когда не просят.
Она молчала. Потом взяла листок, аккуратно сложила пополам.
— Ладно, Гена. Тогда решай сам. Но если снова промолчишь — не приходи ко мне просить помощи.
Он вышел из кухни, тяжело ступая. Скрип половиц тянулся за ним, как старое ворчание.
***
Вечером Люба сидела одна. Телевизор работал фоном. Реклама про лекарства. «Позаботьтесь о сердце». Она выключила звук.
На столе — холодный суп. Он так и не пришёл ужинать.
Ближе к ночи позвонила соседка снизу, спросила, не слышала ли, почему лифт не работает. Люба ответила рассеянно. Потом села у окна.
Снег шёл плотнее, улица потонула в белом.
Ровно в десять хлопнула дверь.
Он вернулся тихий, будто другой человек. Щёки красные от мороза, глаза усталые.
— Зашёл к врачу, — произнёс после паузы. — Подтвердили.
Она поднялась.
— Что подтвердили?
Он посмотрел прямо. — Сердце. Но ничего страшного пока. Сказали, если лечиться.
— Если, — повторила она. Села. Руки на коленях дрожали еле заметно.
— Прости, — сказал он. — Просто не хотел тебя пугать.
— А сейчас не страшно? — спокойно спросила она. — Сейчас-то не поздно бояться?
Он молчал. Потом тихо добавил:
— Ненавижу больницы, Лю. Там как будто пахнет концом.
— Пахнет надеждой, если вовремя приходить, — ответила она.
Тишина длилась долго. Только за дверью приложился кот — соседский, тёрся об обувь.
Она вздохнула:
— Завтра поедем вместе. Покажешь анализы.
Он сжал губы. Потом коротко кивнул.
***
Утром сборы были непривычно мирные. Она сварила кашу, он даже не спорил.
В регистратуре очередь. Люба стояла сбоку, он рядом. Всё вокруг — люди, шапки, дыхание в паре.
— Фамилия? — спросила медсестра.
— Гришин, — отозвался он.
Пока он подписывал бумаги, Люба почувствовала, как внутри что-то расслабляется. Привычное чувство борьбы отпустило, на мгновение — покой.
Но когда они вышли из кабинета, врач догнал их в коридоре.
— Подождите, пожалуйста, — сказал он. — Есть некоторые уточнения.
Они вернулись.
— Дело в том, — врач говорил спокойно, но глаза избегали их, — назначение для другого пациента с той же фамилией. Ошибка в отчёте. Ваши показатели в норме.
Люба нахмурилась.
— Как — ошибка?
— Документ перепутали. Бывает.
Гена выдохнул, будто с плеч свалили мешок.
— Ну вот, — с легкой усмешкой сказал. — Я же говорил.
Люба не улыбнулась. Что-то в голосе врача насторожило.
Когда они вышли из поликлиники, воздух был тяжёлым, серым.
— Слышала? — сказал Гена. — Всё в порядке.
Она кивнула, но не смотрела на него.
— А тот другой Гришин? — спросила.
— Что — другой?
— Тот, чей отчёт. — Она остановилась. — Ты не спросил у врача?
— Зачем?
Она посмотрела вдаль. Перед их домом сугробы, на поручнях — воробьи. И вдруг у неё кольнуло сердце.
— Гена… ты помнишь, твой брат в прошлом месяце приезжал анализы сдавать?
Он замер.
Мгновение они стояли неподвижно. Только снег скрипел под ногами.
Гена нахмурился:
— Не может быть…
Она достала телефон, руки дрожали.
— Я позвоню ему, — сказала.
— Лю, не надо пока, — тихо произнёс он.
Но она уже нажимала на номер.
Долгие гудки, один за другим.
Гена смотрел, как она ждёт, прижав трубку к уху, пока наконец не послышался щелчок соединения.
— Алло? — сказала она. Но в ответ — тишина, дыхание чьё-то чужое.
— Алексей?
И снова молчание, только глухой вдох, потом короткое шипение — связь оборвалась.
Она подняла глаза на мужа — и впервые испугалась настоящим страхом.
Он всё понял раньше.
Конец 2 части.***