Николай Тимофеевич жил вдвоем с сыном не потому, что остался вдовцом. В деревне про таких говорили шепотом, будто смерть — единственная уважительная причина одиночества в пожилом возрасте. Но у Николая Тимофеевича все было иначе: он сам ушел от жены. Ушел, не хлопнув дверью, не с криком и не с побоями, как бывало у других, а тихо, будто выскользнул из жизни, в которой давно перестал узнавать себя.
С Галей они прожили вместе почти сорок лет. Женились рано, как тогда было принято: он после армии, она сразу после техникума. Работали, строили, растили детей, считали копейки, ругались и мирились — все, как у людей. Только вот со временем Николай Тимофеевич стал замечать, что дом, который должен был быть крепостью, превратился для него в тесную клетку. Галя все время была рядом: говорила, спрашивала, укоряла, вздыхала, жаловалась. Ему казалось, что она не дает ему вздохнуть полной грудью, что ее забота стала похожа на липкую паутину, из которой не вырваться.
Он и сам не сразу понял, что именно его гнетет. Списывал все на усталость, на работу, на возраст. Но однажды поймал себя на мысли, что не хочет возвращаться домой. Что задерживается после смены, сидит в машине, курит во дворе, лишь бы не подниматься по лестнице в квартиру, где его встретят привычные упреки: «Опять поздно», «Опять молчишь», «Тебе все равно». И тогда он впервые испугался не жены, а самого себя, потому что понял: если так пойдет дальше, он либо сорвется, либо окончательно ожесточится.
Работал Николай Тимофеевич много лет на одном и том же месте, выработал стаж, дождался пенсии. К этому времени у него уже давно был дом за городом, дачей он его называл лишь по привычке, хотя дачей тот был только по документам. Этот участок достался ему от родителей. Раньше там стояла старая хибара с покосившимися стенами и прогнившим полом. Николай Тимофеевич, еще будучи крепким мужиком, все снес до основания, не пожалев ни сил, ни времени, и на этом месте поставил настоящий кирпичный дом. Строил медленно, основательно для себя.
Жена с детьми приезжала туда лишь на выходные или летом отдохнуть, подышать свежим воздухом. Галя не любила землю, огород для нее был каторгой. Она морщилась от запаха навоза, ругалась на комаров и считала дни до возвращения в город. Николай Тимофеевич не настаивал. Он вообще редко настаивал, ему было проще сделать самому, чем уговаривать. Сад и огород он тянул в одиночку, и только младший сын, Володя, иногда помогал. Старший вырос городским, ему деревня была чужда. А Володя, наоборот, тянулся к земле, к простому труду. Николай Тимофеевич и сам удивлялся, глядя на него: откуда это в парне, выросшем среди асфальта и многоэтажек?
Когда пришло время получать первую пенсию, решение созрело окончательно. Он не обсуждал его ни с кем, даже с самим собой, просто однажды утром собрал вещи. Не все, конечно: кое-что из одежды, самое необходимое, немного кухонной утвари, инструменты. Ходил по квартире молча, складывал в сумки свою жизнь, будто отделял ее от общей, семейной.
Галя сразу поняла, что происходит. Сначала молчала, потом заплакала, потом перешла на крик. Николай Тимофеевич слушал, не перебивая, стоял у двери, сжимая ручку сумки, и чувствовал странное облегчение, смешанное с болью. Он подошел к жене, посмотрел ей в глаза и сказал тихо, почти по-деревенски просто:
— Ну что, Галя, не поминай меня лихом. Но жить я с тобой больше не могу.
Эти слова будто подожгли воздух. В его адрес посыпались проклятия, обвинения, догадки. Она кричала, что он бросает ее больную ради какой-то молодухи, что позорит семью, что дети ему этого не простят. Николай Тимофеевич не оправдывался. Объяснять было бессмысленно, да и нечего было объяснять. Никакой молодухи не было, да и не искал он никого. Он просто уходил от постоянного давления, от чувства вины, которое в нем выращивали годами.
Сыновья узнали позже. Старший отреагировал резко, обвинил отца в эгоизме. Младший промолчал. Он приехал проводить отца, помог донести сумки до машины. Николай Тимофеевич тогда подумал, что, возможно, не все сделал зря.
На новом месте, а точнее, на старом, родном, он будто выпрямился. Дом встретил его тишиной, запахом дерева и земли. Он растопил печь, заварил чай, сел у окна и долго смотрел во двор, где каждая тропинка была ему знакома. Здесь он чувствовал себя хозяином не только дома, но и собственной жизни.
Поначалу было непривычно. Вечерами накатывала пустота, вспоминались семейные ужины, детские голоса. Но с каждым днем он все больше втягивался в размеренный ритм: огород, сад, мелкий ремонт, поездки в поселок за продуктами. Иногда приезжал Володя, помогал, оставался на ночь.
Время после переезда текло для Николая Тимофеевича ровно и почти незаметно. Пенсия пришла вовремя, хозяйство понемногу налаживалось, дни наполнялись привычным трудом. Он вставал рано, по старой рабочей привычке, выходил во двор, осматривал огород, проверял, не подрыли ли грядки кроты, не залезла ли лиса к курам. Дом требовал заботы, земля — внимания, и в этом было какое-то спасение: мысли не разрастались, не лезли в голову без спроса.
Иногда он ловил себя на том, что ждет приезда Володи. Младший сын стал наведываться все чаще, будто и сам тянулся к этому дому, к отцовской размеренной жизни. Николай Тимофеевич не расспрашивал его лишний раз, знал, что сын сам скажет, когда посчитает нужным. Володя помогал по хозяйству без напоминаний: мог починить забор, перекрыть протекающий угол крыши, вскопать участок. Работал он споро, с интересом, и отцу было приятно смотреть, как уверенно сын держится с инструментом.
Когда Володя окончил институт, Николай Тимофеевич гордился им по-своему, без лишних слов. Два года сын проработал инженером на хладокомбинате. Городская жизнь, съемная квартира, бесконечные смены — все это не сделало его счастливым. Николай Тимофеевич чувствовал это по коротким разговорам, по усталости в голосе. И однажды Володя приехал не на выходные, а с сумкой, поставил ее у порога и сказал просто, будто речь шла о чем-то давно решенном:
— Батя, я, наверное, у тебя поживу. Если не против, останусь насовсем.
Николай Тимофеевич не стал расспрашивать. Только улыбнулся, будто и не сомневался в таком исходе.
— Ну и правильно, — сказал он. — Вдвоем и веселее, и легче.
Так они и зажили вместе. Володя устроился работать механиком в соседний поселок Озерки. Дорога туда занимала минут двадцать на машине, и Николай Тимофеевич без колебаний отдал сыну свою старенькую «пятнашку». Машина была не новая, но надежная, он сам за ней следил, и теперь ему было приятно видеть, как Володя уезжает на ней по утрам, махнув рукой из окна.
Деньги в доме появились стабильные: пенсия отца, зарплата сына, да еще свое хозяйство. Огород давал овощи, куры яйца, позже решили завести гусей. Николай Тимофеевич давно так сытно не жил. Они не шиковали, но и не считали каждую копейку. Стали даже откладывать, сначала понемногу, потом все увереннее. Говорили о новой машине, спорили, какую лучше взять, прикидывали, сколько еще надо подкопить.
Жили они спокойно, по-мужски немногословно. Вечерами могли посидеть во дворе на скамейке, выпить чаю или по рюмке, поговорить о пустяках. Иногда Николай Тимофеевич ловил себя на мысли, что давно не чувствовал такого внутреннего покоя. Он уже почти не вспоминал Галю, только изредка, как что-то далекое, пережитое.
И вдруг однажды Володя вернулся с работы какой-то другой, возбужденный, улыбающийся, словно внутри у него все кипело. Он не стал тянуть, сел напротив отца и сказал, будто объявлял о давно назревшем решении:
— Ну что, батя, собирайся. В Озерки поедем Надю сватать.
Если бы во дворе не стояла скамейка, Николай Тимофеевич, наверное, так бы и остался стоять с открытым ртом. Он медленно опустился, уставился на сына, пытаясь осмыслить услышанное.
— Как сватать? — наконец выдавил он. — Это что ж там за Надька такая, что так быстро тебе голову вскружила?
Володя усмехнулся, но без насмешки.
— Да никакая она не «такая». Обычная. Работает бухгалтером у нас, в Озерках. Часто пересекались по работе, разговаривали… Вот и получилось.
Николай Тимофеевич нахмурился. В душе у него поднялась тревога не за себя, за сына. Слишком уж все быстро все сложилось, для него еще и внезапно.
— Ты чего, батя, взбеленился? — продолжал Володя, заметив отцовское молчание. — Женщина в доме — это хорошо. И тебе легче будет, не надо у плиты стоять, да и вообще…
Он не договорил, но Николай Тимофеевич понял. Слова про «женщину в доме» отозвались внутри чем-то противоречивым. Он давно отвык от женского присутствия, от чужого голоса в доме, от того, что придется делить пространство.
— Ну ладно, — наконец сказал он. — Поедем.
Сватовство решили делать по-деревенски, как положено. Николай Тимофеевич сам настоял: если уж делать, то без городских выкрутасов. Прихватили соседку Валентину, бабу болтливую, шуструю, с языком без костей. Она была рада вырваться «в люди», нарядилась, будто на праздник, и всю дорогу в машине рассказывала, как правильно сватать, что говорить и как смотреть.
В Озерках их встретили с уважением. Надя оказалась невысокой, ладной женщиной с живыми глазами. Говорила она немного, но уверенно, держалась спокойно, без жеманства. Николай Тимофеевич поймал себя на том, что рассматривает ее внимательнее, чем следовало бы отцу жениха. Он сразу отметил ее хозяйскую хватку, уверенные движения, аккуратность в мелочах.
Все прошло быстро. Сговорились, посидели за столом, договорились о свадьбе. Решили играть на Покров, время подходящее, да и примета хорошая.
Свадьбу сыграли шумную, веселую, как умели в деревне. Съехались родня, соседи, друзья. Николай Тимофеевич, хоть и чувствовал себя немного лишним среди молодежи, все равно был доволен. Смотрел на сына, на его светлое лицо, и думал, что, может быть, именно ради этого стоило когда-то решиться на одиночество.
Галя на свадьбу не приехала. Перевела Володе деньги на подарок и написала коротко, без лишних слов, что в деревне ей делать нечего. Николай Тимофеевич прочитал это сообщение мельком и ничего не почувствовал: ни злости, ни обиды. Эта часть жизни будто окончательно осталась позади.
После свадьбы дом будто изменился, хотя стены остались теми же, и мебель стояла на своих местах. Николай Тимофеевич чувствовал это сразу, с первых дней: в воздухе появился другой запах, другая тишина. Теперь по утрам он просыпался не только от собственных шагов и скрипа половиц, но и от негромких голосов за стеной, от звона посуды, от чужого смеха, который неожиданно резал ухо и в то же время напоминал, что дом больше не принадлежит ему одному.
Он без разговоров отдал молодым две самые большие комнаты. Там было светлее, окна выходили в сад, и места хватало, чтобы не чувствовать тесноты. Сам Николай Тимофеевич остался в своей спальне. Он давно к ней привык: узкая кровать, старый шкаф, тумбочка с книгами и окно во двор. Из этого окна было видно все: калитку, сарай, грядки. Он любил сидеть вечером и смотреть, как темнеет двор, как медленно гаснет свет в окнах.
Надежда вошла в дом без суеты, будто всегда здесь жила. Она не спрашивала лишнего, не лезла с расспросами, не пыталась навести свои порядки резко. Но очень быстро стало ясно: в руках у нее все спорилось. Она вставала рано, готовила завтрак, убирала за собой и за мужем, стирала, гладила. В доме стало чище, аккуратнее, даже уютнее, чем прежде. Николай Тимофеевич ловил себя на мысли, что ему приятно возвращаться с огорода и видеть чисто вымытый пол, свежие занавески, аккуратно расставленную обувь у порога.
Владимир почти все время был на работе. Механиком в Озерках он оказался нарасхват: то одно сломается, то другое, и выходных у него почти не было. Приходил поздно, уставший, ел молча, иногда прямо за столом засыпал. Надя к этому относилась спокойно. Она понимала, что работа — это необходимость, и принимала это как данность.
У нее, как и положено, были два выходных. Субботу она полностью посвящала дому и двору. С утра бралась за уборку: выносила половики, мела полы, мыла окна, стирала. Потом выходила во двор, подметала дорожки, наводила порядок у сарая, собирала мусор. Николай Тимофеевич поначалу пытался помогать, но она мягко, без резкости отстраняла его:
— Николай Тимофеевич, да вы отдохните. Я сама справлюсь.
Он отступал, садился на скамейку или уходил в огород, но взгляд его все равно возвращался к ней. И сам не понимал, когда это началось. Просто однажды он почувствовал, как что-то внутри него откликается, когда он видит, как Надя работает во дворе. Как она нагибается, подметая, как уверенно двигается, как легко и ловко управляется с делами. Сердце начинало биться быстрее, в груди появлялось странное, давно забытое чувство, от которого он сам пугался.
Он говорил себе, что это глупость, что это возраст, одиночество, что надо отвести взгляд, заняться делом. Но мысли возвращались снова и снова. Он стал ловить себя на том, что прислушивается к ее шагам в доме, что узнает ее по звуку, по дыханию. Это злило его, раздражало, но вместе с тем тянуло, как тянет к запретному.
Николай Тимофеевич старался держаться сдержанно, говорить с ней только по делу. Она обращалась к нему уважительно, называла по имени-отчеству, иногда улыбалась спокойно, без намека. И от этого ему становилось еще тяжелее. Он понимал, что переступает какую-то невидимую черту даже в мыслях, и от этого испытывал стыд, смешанный с тревогой.
День все началось с обычной субботы. Владимир уехал рано утром, обещал вернуться поздно. Надя, как всегда, взялась за уборку. Николай Тимофеевич сидел у себя в комнате, читал газету, но буквы расплывались перед глазами. Он слышал, как она ходит по дому, как скрипят половицы, как плескается вода.
В какой-то момент она заглянула к нему:
— Николай Тимофеевич, я сейчас у вас полы помою. Может, вы выйдете на время?
Он поднял глаза, встретился с ней взглядом и вдруг сказал, сам не понимая зачем:
— Надь, да не буду я тебе мешать. Ноги подниму и все.
Она пожала плечами, ничего не ответила. Принесла ведро, тряпку, наклонилась. В этот момент у него словно что-то оборвалось внутри. Все тело покрылось мурашками, в голове помутилось. Он уже не слышал ни себя, ни разума, только гул в ушах и тяжелое дыхание.
Он сам потом не мог вспомнить, как это произошло. Как вскочил, как шагнул вперед. Нога зацепила ведро, вода выплеснулась на пол. Надя вскрикнула, попыталась оттолкнуть его. Он потерял равновесие, пол был мокрый и скользкий. Все смешалось: крик, шум, его собственная беспомощность.
Но Надя оказалась проворнее, чем он ожидал. В ее движениях не было паники, только резкость и сила. Она ударила его по лицу мокрой тряпкой, отшатнулась. Он поскользнулся, упал, попытался подняться, но снова съехал по мокрому полу. В следующий момент по спине пришелся удар табуреткой, не смертельный, но такой, что перехватило дыхание.
Он лежал, не в силах подняться, ошарашенный, униженный, оглушенный не столько болью, сколько происходящим. Надя стояла над ним, тяжело дыша, лицо ее было бледным, но взгляд твердым, без слез.
Она не сказала ни слова. Быстро вышла из комнаты, хлопнула дверью. Николай Тимофеевич остался лежать на полу, глядя в потолок. В голове стучала одна мысль: что он натворил.
Владимир вернулся с работы поздно, как и собирался. День выдался тяжелый: у Семена на тракторе накрылись поршневые, пришлось возиться дольше, чем договаривались. Руки гудели, голова была забита железом, гайками и проклятиями в адрес старой техники. Но мысль о доме грела. Он всю дорогу представлял, как откроет дверь, как Надя выйдет ему навстречу, улыбнется, скажет что-нибудь простое, домашнее. Утром, уходя, они поцеловались, и она, поправляя ему воротник, сказала, чтобы не задерживался, на ужин будет лазанья. Слово это он слышал, но ел ли когда, сам не знал. Да и не важно было, что именно на столе, важно, что ждали.
Он поставил машину во дворе, заглушил мотор и сразу почувствовал что-то неладное. Обычно в это время в доме горел свет, а сейчас окна были темными. «Наверное, Надя у соседки», — мелькнула мысль. Но почему тогда во дворе так тихо?
Владимир вошел в дом, поставил сумку, громко сказал:
— Надь, я дома!
Ответа не последовало. Он прошел на кухню… чисто, убрано, но как-то пусто. Кастрюли стояли на своих местах, плита холодная. Он заглянул в зал, потом в их с Надей комнату кровать аккуратно застелена, но на полках чего-то не хватало. Он подошел ближе, открыл шкаф. Половина полок была пуста. Ее платьев не было, не было аккуратно сложенных кофточек, исчезли туфли.
Сердце у него ухнуло вниз.
— Надя? — позвал он уже тише, почти шепотом.
Он вернулся к порогу и только теперь заметил, что у двери нет ее сапог, нет пальто, которое она всегда вешала на правый крючок. В голове все смешалось. Утром ведь все было нормально. Они смеялись, говорили о выходных. Никакой ссоры, никакого намека на обиду.
Руки сами потянулись к телефону. Он набрал номер жены. Гудки тянулись мучительно долго. Наконец трубку взяли.
— Алло, — раздался незнакомый, но сразу узнаваемый голос.
— Валентина Семеновна? — осторожно спросил Владимир. — А Надя… она рядом?
Пауза была короткой, но в ней уместилось слишком многое.
— Надюшка больше никогда у вас не появится, — сказала теща жестко. — Нужна жена, перебирайся сам сюда.
— Подождите… — Владимир почувствовал, как внутри все холодеет. — Вы объясните, что случилось? Утром все было нормально. Я ничего не понимаю.
— А это ты у своего батяньки спрашивай, — отрезала Валентина Семеновна и отключилась.
Владимир так и остался стоять с телефоном в руке. Он смотрел на погасший экран и не мог пошевелиться. Слова тещи бились в голове, как молотком: «У своего батяньки спрашивай».
Он резко развернулся и пошел в отцовскую часть дома. Во дворе Николая Тимофеевича не было, обычно в это время он либо копался в грядках, либо сидел на скамейке. Владимир прошел в его комнату и замер на пороге.
Отец лежал на полу, неловко подвернув ногу, лицо было бледным, на лбу выступил пот. Он дышал тяжело, с хрипом, и явно пытался подняться, но сил не хватало.
— Батя! — Владимир бросился к нему. — Ты что?!
Он подхватил отца под руки, с трудом усадил на кровать. Николай Тимофеевич застонал, схватился за спину.
— Осторожнее… — выдавил он.
— Да что тут произошло?! — голос Владимира сорвался. — Жена собрала вещи и ушла, ты валяешься тут… Хоть ты мне объясни, что случилось без меня?
Николай Тимофеевич долго молчал. Он сидел, опустив голову, будто резко постаревший, сгорбленный. Впервые Владимир увидел его таким, не хозяином дома, не уверенным мужиком, а сломанным, растерянным стариком.
— Сынок… — наконец сказал он тихо. — Ты жену ни в чем не вини. Это меня бес попутал.
Владимир замер.
— Что значит бес попутал? — медленно переспросил он. — Ты хочешь сказать, что между вами… что-то было?
Эти слова дались ему с трудом, будто он сам боялся их услышать.
— Нет, сынок, — Николай Тимофеевич покачал головой. — Ничего не было. И все благодаря твоей жене. Видать, сильно она тебя любит.
Он говорил сбивчиво, не поднимая глаз. Но Владимиру и этого хватило. Картинка сложилась сама, без подробностей. Его затрясло не от злости даже, а от какого-то оглушающего разочарования. Дом, который он считал опорой, в один миг рухнул.
Он молча вышел из комнаты. Прошелся по дому, словно в последний раз оглядывая стены, углы, вещи. Быстро собрал свои документы, одежду, бросил в сумку самое необходимое. Потом вернулся в комнату отца.
— Я уезжаю, — сказал он глухо. — К жене в Озерки.
Николай Тимофеевич поднял голову, хотел что-то сказать, но слова застряли. Он только произнес:
— Прости, сынок…
Владимир ничего не ответил. Он вышел во двор, сел в машину, завел мотор. Когда выезжал за ворота, ни разу не оглянулся.
С этого дня он перестал знаться с отцом. Ни звонков, ни сообщений. Дом снова погрузился в тишину, теперь уже окончательную. Николай Тимофеевич остался один, среди стен, которые когда-то строил как крепость, не зная, что самая страшная пустота та, что остается после утраченного доверия.