Стол был накрыт уже с утра. Я расстелила скатерть, ту самую, с вышитыми по краям ромашками, которую берегла для особых случаев. Шестьдесят лет – возраст солидный, хотя я сама себе казалась всё той же, что и в сорок. Только руки выдавали, да зеркало по утрам напоминало, что время всё-таки идёт.
Салаты стояли в холодильнике, пирог остывал на подоконнике. Я проверила ещё раз – хватит ли тарелок, все ли бокалы целы. Привычка готовиться заранее въелась в меня за годы. Когда растишь ребёнка одна, учишься всё предусматривать, чтобы не было неловкости перед гостями.
Катя должна была приехать к трём. Она обещала помочь с последними приготовлениями, хотя я и не просила. Дочь всегда так делала – брала на себя больше, чем нужно, а потом ходила с измождённым видом. В последние годы мы виделись реже, чем хотелось бы. У неё своя жизнь, работа, муж. Я понимала, конечно. Но иногда ловила себя на мысли, что раньше мы были ближе.
Дверной звонок прозвучал раньше времени. Я вытерла руки о фартук и поспешила открывать. На пороге стояла Катя с огромным букетом хризантем и пакетами в руках.
– Мам, привет! С днём рождения!
Она обняла меня одной рукой, стараясь не уронить цветы. Я почувствовала запах её духов – что-то новое, незнакомое.
– Проходи, проходи. Зачем столько всего притащила?
– Да так, по мелочи. Салфетки купила, свечи для торта. Думала, может, не успела.
Я всегда успевала. Катя это знала, но всё равно привозила что-то своё, словно моих приготовлений было недостаточно. Раньше это не раздражало. Сейчас почему-то кольнуло.
Мы прошли на кухню. Катя начала доставать покупки, расставлять их на столе. Я смотрела, как она двигается по моей кухне – быстро, уверенно, но как-то отстранённо. Будто выполняла служебное задание.
– Как Серёжа? – спросила я, просто чтобы заполнить тишину.
– Нормально. Он позже приедет, прямо к застолью. Дела задерживают.
Серёжа всегда задерживался. За пять лет, что они в браке, я привыкла к тому, что зять появляется, когда всё уже готово. Катя оправдывала его, говорила про важные встречи, проекты. Я молчала. Не моё дело учить взрослую дочь, как ей жить.
– Мам, а ты чего такая? – Катя остановилась, держа в руках упаковку салфеток. – Что-то случилось?
– Ничего. Просто устала немного.
Она посмотрела на меня внимательно, потом кивнула и продолжила раскладывать вещи. Мы не привыкли говорить о чувствах напрямую. Я росла в семье, где слово «люблю» произносили редко, а обиды копили годами. Наверное, передала дочери эту неумелость.
Гости начали съезжаться ближе к четырём. Пришла моя сестра Лена с мужем, соседка Валентина Петровна, две подруги по работе. Маленькая квартира заполнилась голосами, смехом. Стол ломился от угощений. Я сидела во главе и принимала поздравления, улыбалась, благодарила. Катя устроилась сбоку, помогала разливать чай, подносила закуски. Мы почти не разговаривали.
Серёжа появился, когда все уже сели за стол. Принёс цветы, извинился за опоздание. Я кивнула, предложила ему место рядом с Катей. Он поцеловал жену в щёку и сразу включился в общий разговор. Лёгкий, обаятельный, умеющий поддержать любую тему. Я иногда думала, что дочь выбрала его именно за это – за умение быть на виду, пока она остаётся в тени.
– Ирина, а помнишь, как мы с тобой в командировку в Казань ездили? – Валентина Петровна оживлённо рассказывала какую-то историю про нашу молодость.
Я слушала вполуха. Взгляд то и дело скользил на Катю. Она ковыряла вилкой салат, рассеянно улыбалась чужим шуткам. Я вдруг вспомнила, как в детстве она точно так же сидела за столом во время семейных праздников – тихая, будто её там не было.
Мне всегда хотелось, чтобы дочь была увереннее. Я сама пробивалась через жизнь локтями, после развода пришлось тянуть всё одной. Работа, быт, воспитание. Некогда было размазывать сопли, как говорила моя мать. Катю я растила так же – без сюсюканья, по-честному. Считала, что готовлю её к реальной жизни.
– Мама, ты меня слышишь? – Сестра Лена толкнула меня под столом. – Тебя Валя спрашивает, где ты торт заказывала.
– А, не заказывала. Сама пекла.
– Вот умница! У меня бы терпения не хватило.
Терпения у меня всегда хватало. На работу, на дом, на Катю. Правда, хватало ли его на то, чтобы просто посидеть с ней, поговорить по душам? Этот вопрос я предпочитала себе не задавать.
После основных блюд я принесла торт. Шестьдесят свечей не стала втыкать – смешно выглядело бы. Ограничилась шестью. Все запели, я загадала желание и задула огоньки. Привычный ритуал, тёплый, домашний. Почему же на душе было так тревожно?
Гости ели торт, нахваливали, просили рецепт. Я разрезала ещё один кусок для Кати, положила ей на тарелку. Она поблагодарила, но не притронулась. Просто смотрела куда-то в сторону. Я заметила, как она сжимает салфетку в руке. Всё крепче, крепче.
– Катюш, ты же любишь медовый, – сказала я тихо.
Она вздрогнула, повернулась ко мне.
– Да, люблю. Спасибо.
Но есть не стала. И тогда меня накрыло странное предчувствие. Будто сейчас что-то произойдёт, что-то, чего я не смогу предотвратить.
Сестра Лена подняла бокал:
– Давайте выпьем за нашу именинницу! За Ирочку! Ты у нас золотая, всю жизнь для людей старалась. И Катю вырастила одна, молодец!
Все поддержали. Я улыбнулась, подняла свой бокал. Краем глаза видела, как Катя не притронулась к своему.
– Мама всегда старалась, – произнесла дочь негромко, но все услышали. – Она очень старалась.
В её голосе прозвучало что-то такое, от чего у меня похолодело внутри. Все замолчали, посмотрели на неё.
– Катюша, что ты хотела сказать? – осторожно спросила Лена.
Дочь положила салфетку на стол. Пальцы у неё дрожали.
– Ничего особенного. Просто... – Она запнулась, сглотнула. – Ты меня никогда не понимала.
Фраза упала в тишину, как камень в воду. Я смотрела на Катю и не могла вымолвить ни слова. Гости переглядывались, не зная, куда деваться.
– Извините, – дочь встала из-за стола. – Мне нужно выйти.
Она быстро пошла к выходу. Серёжа растерянно посмотрел на меня, потом поспешил за женой. Дверь в прихожую закрылась. Слышались приглушённые голоса.
– Ира, что это было? – Валентина Петровна с тревогой посмотрела на меня.
Я не знала. Честно не знала, что ответить. В голове проносились обрывки воспоминаний. Катя в школе, приносит дневник с четвёркой – я говорю, что надо было постараться на пятёрку. Катя показывает свой рисунок – я качаю головой, мол, кривовато вышло. Катя плачет из-за мальчика – я объясняю, что не надо распускать сопли, жизнь она не сахар. Я ведь хотела как лучше. Готовила её к жёсткому миру, где никто не будет тебя жалеть.
– Извините, – пробормотала я и поднялась из-за стола.
В прихожей стояли Катя и Серёжа. Дочь вытирала глаза, зять обнимал её за плечи. Когда я вошла, оба замолчали.
– Катя, – начала я.
– Мам, не надо, – она подняла руку. – Не сейчас. Пожалуйста.
– Но я не понимаю. Что я такого...
– Вот именно! – голос дочери сорвался. – Ты не понимаешь! Никогда не понимала!
Серёжа тихо вышел из прихожей, оставив нас вдвоём. Я стояла перед дочерью и чувствовала себя так, будто земля уходит из-под ног.
– Объясни мне. Скажи, что не так.
Катя смотрела на меня полными слёз глазами. Я не видела её плачущей уже много лет. Она выросла сдержанной, как и я учила. А теперь стояла передо мной – взрослая, тридцатипятилетняя женщина – и плакала, как маленькая девочка.
– Ты всегда знала лучше, – заговорила она, едва сдерживаясь. – Что мне носить, с кем дружить, куда поступать. Я приносила домой свои мечты, а ты говорила, что это глупости. Помнишь, я хотела на художественное пойти? Ты сказала, что художники нищие, и отправила меня на бухгалтера.
Я помнила. Тогда это казалось разумным. Профессия надёжная, деньги будут всегда. Разве я была неправа?
– Я хотела, чтобы у тебя было всё хорошо, – сказала я слабо.
– По-твоему хорошо, – перебила Катя. – Всегда по-твоему. А что я хотела – неважно. Когда Серёжа сделал мне предложение, ты сказала, что он легкомысленный, что надо подумать. Я всё равно вышла замуж, но твои слова засели занозой. До сих пор сижу, жду, когда он окажется таким, каким ты его описала.
Я хотела возразить, но слова застревали в горле. Да, я говорила так. Серёжа тогда казался мне слишком беззаботным для серьёзных отношений. Но разве мать не имеет права высказать своё мнение?
– Катюша, я же переживала за тебя.
– Переживала, – кивнула дочь. – Только как-то так, что я чувствовала себя всегда недостаточно хорошей. Будто я постоянно тебя разочаровываю. Ты никогда не говорила, что гордишься мной. Ни разу. Даже когда я диплом с отличием получила, ты просто кивнула и сказала, что ожидала не меньшего.
Я пыталась вспомнить тот день. Вроде бы хвалила её. Или нет? Может, и правда решила, что незачем восхищаться – она же училась хорошо всегда, это нормально.
– Мне казалось, что говорить очевидные вещи не нужно, – тихо ответила я. – Ты и так знала, что я довольна.
– Откуда? – Катя горько усмехнулась. – Откуда мне было знать? Ты всегда была такой... закрытой. Никогда не обнимала просто так, не говорила тёплых слов. Я помню, как однажды пришла из школы в слезах – девочки меня дразнили. Ты сказала, что нечего реветь, надо давать сдачи. А мне хотелось, чтобы ты просто обняла меня и сказала, что всё будет хорошо.
Сердце у меня болезненно сжалось. Я вспомнила ту ситуацию. Вспомнила, как торопилась на работу, как раздражалась, что Катя ноет вместо того, чтобы решить проблему. Мне казалось, что я поступаю правильно, учу её быть сильной.
– Я не умела по-другому, – призналась я. – Меня саму так растили. Без нежностей.
– Знаю, – кивнула Катя. – Я всё понимаю головой. Ты много работала, тебе было тяжело одной. Ты делала для меня всё, что могла. Но... – Она сделала паузу, вытерла щёку. – Но мне не хватало тебя. Не той, что готовит ужин и проверяет уроки. А той, что просто любит. Без условий, без оценок.
Я почувствовала, как слёзы подступают к горлу. Всю жизнь считала себя хорошей матерью. Обеспечивала, воспитывала, следила за здоровьем. А вот любила ли просто так, за то, что Катя – моя дочь? Или всегда ждала от неё чего-то взамен – послушания, успехов, правильного поведения?
– Прости, – прошептала я.
Катя посмотрела на меня удивлённо. Кажется, она не ожидала услышать это слово.
– Я правда не думала, что делаю тебе больно, – продолжила я. – Мне казалось, что строгость – это и есть забота. Что если я буду мягкой, ты вырастешь слабой. А я так боялась, что жизнь тебя сломает, как чуть не сломала меня.
Дочь молчала. Потом тихо сказала:
– Я не сломалась. Но мне было одиноко. Даже рядом с тобой.
Эти слова ударили больнее всего. Я протянула руку, коснулась её плеча. Катя не отстранилась.
– Я хочу исправить это, – сказала я. – Не знаю, получится ли, но хочу попробовать. Научиться говорить с тобой по-другому. Слушать, а не только советовать.
– Мам, мне уже тридцать пять, – устало произнесла Катя. – Поздно меня переделывать.
– Не тебя, – возразила я. – Себя. Я хочу научиться быть другой матерью. Такой, какая тебе нужна.
Дочь смотрела на меня долгим взглядом. Потом вдруг шагнула вперёд и обняла меня. Неловко, осторожно, будто боялась, что я оттолкну. Я обхватила её в ответ и прижала к себе. Мы стояли так в тесной прихожей, и я впервые за много лет чувствовала, что между нами нет стены.
– Мне страшно было сказать тебе всё это, – прошептала Катя мне в плечо. – Я думала, ты обидишься, разозлишься.
– Я не злюсь, – ответила я правдиво. – Мне больно слышать, что причинила боль тебе. Но не злюсь.
Мы отстранились друг от друга. Катя вытерла глаза, попыталась улыбнуться.
– Извини, что испортила праздник.
– Не испортила. Может, наоборот... – Я не закончила фразу, но дочь, кажется, поняла.
Мы вернулись в комнату. Гости делали вид, что разговаривают о своём, но все взгляды тут же устремились на нас. Я села на своё место, Катя устроилась рядом. Серёжа тихо спросил что-то у жены, она кивнула, что всё в порядке.
– Ну что, продолжим праздник? – спросила Валентина Петровна с напускной весёлостью.
Я кивнула. Разговор постепенно возобновился, хотя и не так живо, как раньше. Все чувствовали, что произошло нечто важное, но не решались расспрашивать. Я была благодарна за эту деликатность.
Катя взяла вилку и отрезала кусочек от торта. Съела, кивнула:
– Вкусный. Как всегда.
Это была мелочь, но мне вдруг стало легче. Я посмотрела на дочь и подумала, что впервые вижу её настоящую. Не ту, которую я сама выдумала, а ту, которая есть на самом деле.
Вечер тянулся дальше. Гости постепенно расходились, благодарили за угощение, желали здоровья. Катя помогала мне убирать со стола. Мы работали молча, но это была совсем другая тишина – не напряжённая, а спокойная.
Когда все разошлись, мы с дочерью сели на кухне пить чай. Серёжа уснул на диване в комнате.
– Знаешь, – сказала Катя, глядя в чашку, – я долго собиралась с духом, чтобы сказать тебе всё это. Думала, что буду делать это спокойно, объясню всё по полочкам. А получилось как-то... резко.
– Может, так и надо было, – ответила я. – По-другому мы бы ещё лет десять ходили вокруг да около.
Дочь усмехнулась:
– Да, мы умеем молчать.
– Слишком умеем.
Мы помолчали, прихлёбывая чай. За окном темнело. Обычный зимний вечер, каких у меня было тысячи. Но этот был другим.
– Я хочу, чтобы ты знала, – начала я медленно. – То, что ты сказала сегодня, было важно. Мне нужно было это услышать. Даже если было больно.
Катя подняла на меня глаза:
– Правда?
– Правда. Я многое упустила. Думала, что делаю всё правильно, а оказалось... – Я замялась, подбирая слова. – Оказалось, что быть правильной – это не то же самое, что быть близкой.
Дочь кивнула. Протянула руку через стол, накрыла мою ладонь своей.
– Мам, я не хочу, чтобы между нами всё было идеально. Просто хочу, чтобы было честно.
– Честно, – повторила я. – Попробуем?
– Попробуем.
Мы договорились созваниваться чаще. Не для того, чтобы обсуждать дела и здоровье, а просто так – поговорить. Катя призналась, что давно хотела рассказать мне о своей работе, о том, что ей на самом деле нравится и что нет. Но боялась, что я снова начну давать советы, критиковать.
– Расскажи сейчас, – попросила я.
И она рассказала. О проектах, над которыми работает. О коллегах. О том, что хочет сменить направление, попробовать что-то новое, но не решается. Я слушала и действительно только слушала. Не перебивала, не поучала. Просто кивала, задавала вопросы, если что-то было непонятно.
Когда Катя закончила, она посмотрела на меня с благодарностью:
– Спасибо, что выслушала.
– Это я должна благодарить, – ответила я. – За то, что не побоялась сказать правду. Это было смелее, чем я думала.
Дочь хмыкнула:
– Я вся тряслась, когда произносила ту фразу. Думала, сейчас грохнусь в обморок.
Мы обе рассмеялись. Нервный, облегчённый смех. Потом снова замолчали, но уже не тягостно.
– Мне пора, – сказала Катя, глянув на часы. – Завтра рано вставать. Разбужу Серёжу.
Я проводила их до двери. На прощание дочь обняла меня ещё раз – уже увереннее, крепче. Я вдохнула запах её волос и вдруг остро ощутила, как много потеряла за эти годы. Сколько таких объятий не было. Сколько слов осталось несказанными.
Но ещё не поздно. Мне шестьдесят, Кате тридцать пять. Впереди ещё много времени, чтобы научиться быть рядом по-настоящему.
– Увидимся на следующей неделе? – спросила дочь, одеваясь.
– Обязательно. Приезжай в субботу. Только так, без повода. Просто посидим, попьём чаю.
Катя улыбнулась:
– Хорошо. Приеду.
Они ушли. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Квартира была тихой, на кухне стояли немытые чашки. Я вернулась туда, включила воду и начала медленно мыть посуду.
Шестьдесят лет. Больше половины жизни прожито. Столько всего было – работа, трудности, маленькие радости. Я привыкла считать, что справилась со всем. Вырастила дочь одна, не сломалась, не опустила руки. Дала Кате образование, помогла встать на ноги. Разве этого мало?
А оказалось, мало. Потому что дочери нужна была не просто мать, которая обеспечивает и контролирует. Ей нужна была мать, которая видит её, слышит, принимает такой, какая она есть. И я не умела этого делать. Потому что сама росла в семье, где любовь была делом само собой разумеющимся, но никогда не произносимым вслух.
Я вытерла руки и посмотрела на свои ладони. Рабочие руки, в венах и морщинах. Эти руки многое сделали. Но почему-то так редко обнимали.
На столе лежал телефон. Я взяла его, открыла переписку с Катей. Последнее сообщение было недельной давности – дочь спрашивала, что купить к юбилею. Я отвечала коротко: «Не надо ничего, приезжай просто».
Теперь я набрала:
«Катюша, спасибо за сегодняшний разговор. Знаю, что он дался тебе нелегко. Мне тоже. Но я рада, что он состоялся. Очень жду нашей встречи в субботу. Люблю тебя».
Отправила, не раздумывая. Через минуту пришёл ответ:
«И я люблю, мам. Спокойной ночи».
Я поставила телефон на зарядку и пошла собирать остатки праздника. Завтра надо будет раздать соседям оставшиеся салаты, убрать лишнюю посуду. А послезавтра позвонить Кате – просто узнать, как дела. Не чтобы что-то советовать или проверять. Просто узнать.
В комнате на столе стояли цветы – хризантемы от дочери. Я подошла, поправила их в вазе. Красивые, пышные. Катя всегда умела выбирать цветы. Столько всего она умеет, а я редко замечала. Привыкла видеть недостатки, то, что можно исправить. Теперь буду учиться видеть и другое – то хорошее, что в ней есть.
Я выключила свет и прошла в спальню. День был долгим, эмоций много. Но на душе было странное спокойствие. Не радость, но и не тревога. Что-то вроде надежды.
Шестьдесят лет. Новый виток. Может, это и есть настоящий подарок на день рождения – возможность начать заново. Не с чистого листа, конечно. Прошлое никуда не денется, и шрамы останутся. Но можно идти дальше, зная об ошибках. Можно попытаться быть лучше.
Я легла в кровоту, закрыла глаза. В голове всплывали обрывки сегодняшнего разговора. «Ты меня никогда не понимала». Эти слова дочери будут ещё долго звучать внутри. Но теперь я знаю, что она права. И знаю, что хочу это изменить.
Завтра новый день. Завтра я встану, сделаю все свои дела, а потом позвоню Кате. Спрошу, как у неё настроение. Расскажу что-нибудь о себе – не о бытовых проблемах, а о том, что чувствую. Попробую быть откровенной, уязвимой. Это страшно. Но ведь Катя тоже боялась, а смогла.
Значит, и я смогу.
Перед сном я подумала о матери. Она была ещё жёстче, чем я. Никогда не хвалила, требовала безупречности. Я выросла, думая, что так и надо – быть сильной, не показывать слабость. И передала это дочери.
Но цепочка на мне закончится. Я не исправлю прошлое. Но будущее ещё можно изменить. И если у Кати когда-нибудь будут дети, пусть они растут, зная, что их любят – просто потому, что они есть. Без условий. Без постоянных оценок.
Я повернулась на бок, обняла подушку. Сон приходил медленно. В голове крутились мысли, планы, сожаления. Но сквозь всё это пробивалось что-то новое. Тёплое. Похожее на надежду.
Может, мне действительно стукнуло шестьдесят не зря. Может, это возраст, когда можно наконец перестать делать вид, что всё знаешь. Признаться в ошибках. Попросить прощения. И начать учиться снова – на этот раз не тому, как выжить, а тому, как любить.
За окном шумел ветер. Зима в этом году выдалась холодной. Но в квартире было тепло. И в душе тоже. Впервые за долгое время я не чувствовала себя одинокой, хотя была совсем одна. Потому что знала – в субботу приедет дочь. И мы будем говорить. Честно, открыто. Без недосказанности.
Это было хорошее ощущение. Правильное.
Я закрыла глаза и наконец заснула.