Вечер вторника тянулся бесконечно. Яна стояла у плиты, механически помешивая тушёные овощи. От них пахло летом, но за окном хлестал холодный осенний дождь, и запах казался чужеродным, как воспоминание о хорошем дне, которого не было. Она весь день сводила отчёты, и цифры плясали перед глазами даже сейчас. Но больше всего мозг грызла одна-единственная цифра: двести семьдесят тысяч. Именно столько не хватало до нужной суммы. Разница между жизнью и смертью её матери была измерена, посчитана и превращена в холодную, недостижимую цифру.
Дверь щёлкнула. Яна вздрогнула, хотя ждала этого звука. Послышались шаги, тяжёлые, усталые. Артём прошёл в гостиную, не заглядывая на кухню. Не прозвучало обычное «Привет, я дома». Только шум падающей на диван куртки и звук включённого телевизора. Яна глубоко вздохнула, положила ложку и пошла накрывать на стол.
Ужин проходил в гулкой тишине, прерываемой только телевизором из соседней комнаты. Яна украдкой наблюдала за мужем. Он ел быстро, не глядя на неё, уткнувшись в телефон. На его лице была знакомая хмурая складка между бровями — та, что появлялась после разговоров с братом или когда на работе были проблемы.
— Как дела у мамы? — вдруг спросил он, не отрываясь от экрана.
— Без изменений. Врач сказал, что время работает против нас. Новые анализы не очень, — тихо ответила Яна, копошась в тарелке. — Нужно ускоряться с деньгами.
Артём ничего не ответил, только тяжело вздохнул.
После ужина он остался в гостиной, а Яна принялась мыть посуду. Её руки сами совершали привычные движения, а мысли были далеко. Она вспоминала сегодняшний разговор с матерой. Та, слабым голосом, пыталась шутить: «Дочка, не зарывайся, я своё уже отжила». А Яна, стиснув зубы, отвечала: «Молчи, мам. Всё будет. Я всё решу». Она решала. Она отказалась от новой сумки, которую присмотрела ещё весной. Перестала покупать кофе по дороге на работу, носила с собой термос. Заказала самый дешёвый тариф на телефон. Каждая сэкономленная тысяча была маленькой ступенькой к спасению.
Вытерев руки, она прошла в комнату, чтобы достать с верхней полки шкафа свою старую шкатулку. Там лежала карта, к которой была привязана её «мамина» накопительная карта. Нужно было проверить баланс, порадоваться хоть маленькому приросту. Шкатулка была на месте, но её крышка была приоткрыта. Странно, думала Яна, я всегда закрываю плотно. Она открыла её. Внутри на бархате лежали открытки, несколько старых колец и… карта. На том же месте. Яна выдохнула, списала ощущение на свою усталость и паранойю.
Вернувшись в гостиную, она замерла на пороге. Артём сидел в кресле, а на тумбочке рядом с ним стояла новая колонка. Серая, матовая, с синей подсветкой. Современная, дорогая. Та, о которой он месяц назад вскользь упомянул, что «хорошая вещь, но дорогущая».
Лёд проступил у неё под кожей, холодный и неумолимый.
— Артём, это что? — спросила она, и её голос прозвучал неестественно тихо.
Он обернулся, и его взгляд скользнул с неё на колонку и обратно.
— Колонка. Умная. Ты же слышала, я хотел.
— Я слышала, что она стоит сорок тысяч, — сказала Яна, делая шаг вперёд. — Сорок. Тысяч. Ровно столько, сколько я копила последние три месяца, отказывая себе во всём.
Артём нахмурился и отвёл глаза.
— Не драматизируй. У Кирилла был друг, отдал почти за бесценок.
— За сколько? — не отступала она.
— Ну… за двадцать. Примерно.
— Примерно двадцать тысяч, — повторила Яна, и тишина в комнате стала густой, давящей. Она посмотрела на колонку, на её гладкий, бездушный корпус, а потом на мужа. — А для моей мамы, Артём, ты находишь деньги? Хоть «примерно»?
Это было как щелчок. Его лицо исказилось от раздражения, накопившегося за день, за неделю, за все эти месяцы тотальной экономии и разговоров только о болезни, деньгах и больнице.
— Хватит! — резко оборвал он, вставая. — Ты можешь не транжирить деньги? Я для мамы коплю, а ты тратишь на какую-то ерунду!
Повисло мёртвое молчание. Слова, сказанные им, зависли в воздухе, абсурдные и ужасающие. Яна смотрела на него широко открытыми глазами, не веря своим ушам. Транжирить? Она? Которая уже год не покупала себе ничего, кроме самого необходимого? Которая считала каждую копейку?
— Какую ерунду? — наконец выдохнула она. Голос сорвался на шёпот. — Это я экономлю на всём. На всём, Артём! На кофе, на обедах, на платьях, на отпуске, которого у нас не было два года! А ты? Новая техника, которая тебе «нужна». Постоянные посиделки в баре с твоим братом, когда ты платишь за всех! Или это тоже не считается?
— Не начинай, — сквозь зубы процедил он, снова отворачиваясь к телевизору, но экран был выключен, и он видел только своё отражение в чёрном стекле. — Не начинай про Кирилла. Ему нужна была помощь. У них с Леной дела, бизнес на грани краха.
— Им всегда нужна помощь! — в её голосе впервые прорвалась дрожь, не от слёз, а от бешенства. — А мне? Моей маме? Ей, по-твоему, не нужна?
— У твоей мамы есть квота! Ей сделают по квоте! — крикнул он в ответ, поворачиваясь к ней. Его лицо было красно. — А у Кирилла ничего нет! Ни работы, ни денег, у них ребёнок скоро родится! Они реально на улице могут оказаться!
— У мамы нет квоты! — закричала Яна, и её крик перекрыл его голос. — Нет! Её нет, Артём, ты это прекрасно знаешь! Им нужны деньги на препараты, которых нет в государственной программе! Ты знал это с самого начала! Каждый раз, когда я показывала тебе смету, ты кивал и говорил «разберёмся»!
Он молчал, тяжело дыша, глядя в пол. Его сжатые кулаки лежали на коленях. В его молчании не было раскаяния. В нём было упрямое, глухое нежелание признавать свою неправоту.
— Сколько? — снова спросила она, и теперь её голос был холодным и острым, как лезвие. — Сколько ты им дал на этот раз? Не на колонку. Дал денег.
Он промолчал.
— Артём, сколько?
— Немного, — буркнул он. — Не твоё дело. Мои деньги.
— Твои? — она засмеялась коротким, сухим смешком. — Твои? Мы живём в одной квартире, ведём общее хозяйство. Ты платишь за ипотеку, я — за всё остальное, чтобы ты мог больше отдавать за ипотеку. И всё, что остаётся, я кладу на ту карту. Какие твои деньги? Какие мои? Когда моя мама умирает?
Она не плакала. Слезам не было места. Внутри была только пустота, выжженная этим внезапным, чудовищным предательством. Он смотрел не на неё, а куда-то в сторону, в угол, где стояла эта дурацкая, бесполезная колонка с синим огоньком.
Яна обернулась и вышла из комнаты. Она прошла в спальню, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. За дверью было тихо. Ни шагов, ни извинений, ни попыток поговорить. Только тихий голос из телевизора, который он снова включил.
Она медленно соскользла по двери на пол, обхватив колени руками. В ушах всё ещё звенел его голос: «Ты можешь не транжирить деньги?» Она смотрела в темноту комнаты. Верхняя полка шкафа, где лежала шкатулка, была в тени. И мысль, которая раньше казалась паранойей, теперь оформилась в чёткое, леденящее подозрение.
Он сказал «мои деньги». Но чтобы купить колонку даже за двадцать тысяч, нужны были наличные или перевод. У них с Артёмом не было отдельных накоплений, только общие остатки на картах в конце месяца. Откуда у него появилась такая сумма? И почему шкатулка была приоткрыта?
Она поднялась с пола, подошла к шкафу и снова взяла в руки старую футляр. Открыла. Карта лежала на месте. Всё было как всегда. Почти. Она вынула карту и зажала её в ладони. Пластик был холодным.
Завтра, решила она, завтра первым делом поеду в банк и сниму выписку. Всю, со всеми операциями. Надо проверить баланс. Просто проверить. Для собственного спокойствия.
Но спокойствия уже не было. Было только тихое, нарастающее чувство катастрофы, которая подкрадывалась с самого начала, а она, слепая, отказывалась её видеть. Она положила карту обратно, закрыла шкатулку и крепко прижала крышку, словно пытаясь запереть внутри нарастающий ужас.
А из гостиной доносился приглушённый звук музыки. Новая колонка работала отлично.
Утро было серым и влажным, точно так же, как и её настроение. Яна почти не спала. Ворочалась, прислушиваясь к храпу Артёма из гостиной, где он остался ночевать на диване. Его равномерное, тяжёлое дыхание казалось ей верхом бесчувственности. Как можно так спокойно спать, когда между вами пролегла такая пропасть?
Она встала раньше будильника, на цыпочках прошла на кухню и поставила чайник. Руки сами совершали привычные ритуалы: насыпать заварку в ситечко, достать из холодильника творог для завтрака. Но мысли были там, в спальне, у старой шкатулки. Подозрение, поселившееся вчера, пустило корни и разрослось за ночь, превратившись в тяжёлую, давящую тревогу.
Когда Артём наконец вышел из гостиной, помятый и хмурый, завтрак уже стоял на столе. Они ели молча. Звук ложек о тарелки, гулкое чавканье, скрип стула. Ни слова.
— Я сегодня задержусь, — натянуто бросил он, доедая творог. — Совещание.
Яна лишь кивнула, не глядя на него. Ей было всё равно. Её мысли уже были в банке, куда она собиралась сразу после работы.
Весь день в офисе прошёл в тумане. Цифры в таблицах сливались, коллеги говорили о чём-то неважном, а она лишь кивала, думая об одном: «Просто проверить. Просто убедиться, что всё на месте. И тогда… тогда можно будет попытаться поговорить снова. Объяснить. Может, он и правда не понимает?»
С последней, тлеющей надеждой она после работы направилась не домой, а в офис своего банка. Очередь двигалась медленно. Яна переминалась с ноги на ногу, сжимая в руке карту и паспорт. Каждая минута ожидания казалась пыткой. Наконец её очередь.
— Здравствуйте, — сказала она, подавая документы через стойку молодой девушке-операционисту. — Мне, пожалуйста, полную выписку по счёту за последний месяц. И… текущий баланс.
Девушка улыбнулась безразличной профессиональной улыбкой, взяла документы, несколько раз щёлкнула по клавиатуре. На её лице не было никаких эмоций, только легкая усталость в конце рабочего дня. Яна смотрела, как она смотрит на монитор, и вдруг поймала себя на мысли, что боится увидеть на этом лице что-то ещё. Сожаление? Удивление?
— Баланс на текущий момент — шестьсот двадцать рублей, — ровным голосом произнесла операционистка.
Сначала слова не долетели до сознания. Просто набор звуков.
— Что? — переспросила Яна.
— Шестьсот двадцать рублей, — повторила девушка чуть громче, уже глядя на неё. В её глазах промелькнуло лёгкое любопытство.
Мир сузился до стойки из светлого пластика, до рук, побелевших от того, как сильно она вцепилась в край этой стойки. В ушах зазвенело. Шестьсот рублей. Не двести тысяч. Не восемьдесят. Шестьсот.
— Это… ошибка, — выдохнула Яна. Голос звучал чужим, плоским. — Там должно быть двести тысяч. Проверьте ещё раз.
— Сейчас, — девушка снова обратилась к экрану, провела пальцем по мышке. — Последняя операция по снятию средств была вчера. В девятнадцать сорок пять. Перевод на карту, выпущенную к этому же счёту. Вторая карта. На сумму восемьдесят тысяч рублей. А перед этим… — она замолчала, пробежав глазами строки. — За неделю до этого был аналогичный перевод. На сто двадцать тысяч. Оба перевода осуществлены онлайн, через мобильный банк. Подтверждены одноразовым кодом из смс.
Яна медленно, очень медленно покачала головой.
— Этого не может быть. Я не делала переводов. Я… Я не получала смс.
Операционистка пожала плечами, выражая тихое, профессиональное сочувствие.
— Смс приходили на номер, привязанный к счёту. Возможно, у вас совместный доступ? Карта второго держателя? Кто-то ещё знает пин-код?
Пин-код. Четыре цифры. Она сказала их Артёму год назад, когда уезжала в командировку к маме. «На всякий случай, если срочно понадобятся деньги». На всякий случай. И он запомнил. Он использовал.
Всё встало на свои места с ужасающей, кристальной ясностью. Колонка. Его раздражение. Его слова про «мои деньги». Его брат Кирилл, вечно нуждающийся. Он просто взял. Взял, когда она, доверчивая дура, поделилась с ним пин-кодом для «чёрного дня». Чёрный день настал. Для неё и для мамы.
— Распечатайте, — хрипло попросила она. — Всю выписку. Пожалуйста.
Девушка кивнула, и через минуту из принтера выползли несколько листов. Яна схватила их дрожащими руками. Чёрные строчки, даты, суммы. Два перевода. Сто двадцать тысяч. Восемьдесят тысяч. Вчера. Вчера вечером, когда она мыла посуду, а он сидел в гостиной с телефоном в руках. Он не просто злился. Он втихую завершал то, что начал неделей раньше. Очищал счёт до дна.
Она вышла из банка, не чувствуя под собой ног. Осенний ветер бил в лицо, но она его не ощущала. В руке мялись листки выписки, самым страшным обвинительным актом. Куда идти? Домой? К нему? Кричать, рыдать, требовать объяснений? Но какие могут быть объяснения? Он всё уже сказал своим молчаливым воровством.
Она села на скамейку у входа в метро, достала телефон. Пальцы дрожали. Сначала позвонила маме. Нужно было услышать её голос. Хриплый, слабый, но живой.
— Мам, как ты?
— Ничего, дочка. Держусь. А ты как? Голос у тебя какой-то…
— Всё хорошо, мам. Всё хорошо, — Яна сглотнула ком в горле. — Скоро всё решим. Обещаю.
Она не могла сказать. Не сейчас. Не ей.
Потом, почти на автомате, она набрала номер Артёма. Длинные гудки. Он не брал трубку. Она сбросила, набрала снова. Снова гудки. Он игнорировал её. Возможно, видел её имя на экране и откладывал телефон в сторону.
Тогда она позвонила его матери. Свекрови. Может, та что-то знает? Может, сможет повлиять?
— Алло, Яночка? — в трубке послышался спокойный, немного сонный голос.
— Марья Петровна, это Яна. Вы не говорили с Артёмом?
— Да вчера звонил, что-то коротко так. А что случилось-то? — в голосе появилась настороженность.
— Марья Петровна, он… он взял деньги. Все деньги, что я копила на операцию маме. Двести тысяч. Отдал, я не знаю, кому. Кириллу, наверное.
На том конце провода наступила тишина. Долгая, тяжёлая.
— Яночка, — наконец сказала свекровь, и в её голосе не было ни капли удивления или возмущения. Только усталое спокойствие. — Ну, ты же понимаешь, он не мог по-другому. Кирилл — брат. Кровь. У них беда настоящая, Лена на сносях, бизнес рухнул. А твоя мать… она уже пожилая, болезнь серьёзная. Бог дал — Бог взял. Не нам решать.
Яна замерла. Казалось, даже сердце перестало биться на секунду. Она ожидала чего угодно: сочувствия, негодования, попыток оправдать. Но не этого холодного, безразличного принятия. «Бог дал — Бог взял». Жизнь её матери, для неё — всё, для них — просто статистика.
— Вы… считаете это нормальным? — прошептала она.
— Жизнь, деточка, она вообще редко бывает нормальной, — вздохнула свекровь. — Надо быть терпимее. Семья — это главное. Он мужик, он за семью горой. Понимать надо.
Больше Яна не могла слушать. Она тихо положила трубку, даже не попрощавшись. Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и упал на асфальт. Она не стала его поднимать. Сидела, смотря в одну точку, пока вокруг не стемнело окончательно и фонари не зажглись жёлтыми пятнами в сгущающемся мраке.
Она должна была что-то делать. Но что? Полиция? Она вспомнила разговор в банке. Совместный доступ. Пин-код. Ей сказали, что это гражданский спор. Семейное дело. Никто не будет разбираться. Суд? Долго. У мамы нет долго.
Внезапно её осенило. Телефон. Его телефон. Он всё ещё был дома. Он, наверняка, не взял его на это «совещание». А вдруг… вдруг там есть ответы? Подтверждения? Может, переписка с Кириллом? Она встала, подняла свой телефон. Экран был треснут, но он работал.
Она поехала домой. Квартира была пуста и тёмна. Артём и правда задержался. В гостиной на журнальном столике лежал его ноутбук. Закрытый, но не запароленный, он редко его блокировал, работая дома. Яна подошла к нему, села на диван. Руки снова задрожали, но теперь это была не дрожь отчаяния, а нервная, лихорадочная энергия.
Она открыла крышку. Экран ожил, показав рабочий стол с фотографией их со свадьбы. Они улыбались. Она отвернулась. В панели задач было открыто несколько вкладок браузера. Она щёлкнула по одной.
История поиска. Последние запросы:
«быстрый кредит онлайн без справок»
«можно ли снять деньги с карты второго держателя»
«раздел имущества при разводе если есть долги у одного из супругов»
«как доказать целевое использование денежных средств»
Каждая строка била по сознанию, как молоток. Он не просто взял деньги. Он готовился. Готовился к последствиям. Искал, как взять ещё, искал, как защититься, если она узнает.
Она переключилась на другую вкладку. Это был мессенджер. Он был авторизован под его аккаунтом. Открытый чат с Кириллом. Сообщения за последнюю неделю.
Она прокрутила вверх.
Сообщения недельной давности:
Кирилл: «Братан, привет. Совсем швах. Арендодатель ультиматум ставит. Или 100к до пятницы, или выселяют со склада. Технику описали уже».
Артём: «Сто? Ты с ума сошёл. У меня нет таких денег».
Кирилл: «Ну у Яны-то есть. На её отдельном счёте. Ты же говорил, там уже прилично скопилось».
Артём: «Это на мать её. Онкология. Ты в курсе».
Кирилл: «Ну и что? По квоте ей сделают. А у меня ребёнок через месяц родится, на улице будем. Ты чего, брат родной тебя или чья-то тёща?»
Молчание. Пауза в переписке на несколько часов.
Артём: «Ладно. Попробую. Но это в последний раз. Ты потом все отдашь. Без разговоров».
*Кирилл: «Конечно, конечно! Отольётся, золотой!»
Прокрутка ниже. Сообщения три дня назад:
Кирилл: «Артём, ещё 30 нужны. Срочно. Иначе с поставщиком вообще ссориться, они последнюю партию не отгрузили».
Артём: «Ты что, издеваешься? Я тебе уже 120 отдал!»
*Кирилл: «Ну так доведи до ума! Иначе первые 120 тоже коту под хвост. Выручай!»
И наконец, вчерашний день. Примерно за час до их ссоры из-за колонки.
Кирилл: «Братан, слушай, там ещё кое-что вылезло. Нужно ещё 80. Последние. Клянусь».
Артём: «Ты совсем? Там всего 80 и осталось. Это всё, что у неё есть».
*Кирилл: «Ну и что? Возьми у Яны. Она для мамы копит, да? Не умрёт она с неделю. А мне сейчас реально конец. Ты же не дашь пропасть своему племяннику?»
Последнее сообщение было помечено статусом «Прочитано». Ответа от Артёма не было. Но через сорок пять минут, согласно выписке из банка, он сделал перевод. Взял последнее.
Яна откинулась на спинку дивана. Всё. Больше не осталось ни надежды, ни сомнений, ни даже злости. Был только леденящий, всепоглощающий ужас. И ясность. Чудовищная, неопровержимая ясность.
Она услышала ключ в замке. Шаги в прихожей. Скрип вешалки. Артём вошёл в гостиную, сбрасывая на ходу туфли. Увидел её, сидящую у его ноутбука. Увидел открытую вкладку мессенджера на экране.
Он замер на пороге. Его лицо, усталое и недовольное, мгновенно стало каменным. В глазах мелькнула паника, которую он тут же попытался скрыть за маской раздражения.
Тишина в комнате была настолько плотной, что её можно было резать. Они смотрели друг на друга через всю комнату. Два чужих человека, связанные когда-то любовью, а теперь — только общей историей предательства и ненависти.
Яна медленно закрыла крышку ноутбука. Звук щелчка прозвучал невероятно громко.
— Ну что, — тихо, без единой дрожи в голосе, спросила она. — Как прошло твоё совещание, вор?
Слова повисли в воздухе, острые и тяжёлые, как нож, воткнутый в стол между ними. Артём замер на пороге, его пальцы разжались, и портфель с глухим стуком упал на паркет. В его глазах мелькнул целый калейдоскоп эмоций: сначала животный испуг, узнавание своей вины, затем мгновенная попытка собрать привычную маску безразличия и, наконец, вспышка гнева от того, что его поймали, уличили, посмели назвать этим словом.
— Что? — выдавил он из себя, делая шаг вперёд. Его голос звучал хрипло и неуверенно.
— Ты прекрасно расслышал, — голос Яны был на удивление ровным, почти бесцветным. Внутри всё дрожало и кричало, но она сжала это в комок и отодвинула в самый дальний угол сознания. Сейчас нужна была ясность, а не истерика. Она указала взглядом на закрытый ноутбук. — Я всё видела. Переписку. Ты даже не потрудился выйти из аккаунта. Или был так уверен, что я никогда не посмотрю?
Артём покраснел. Не от стыда, а от ярости. Он привык быть в этой семье тем, кто прав, кто решает, кого слушают. А теперь на него смотрели эти чужие, холодные глаза, и в них читалось не горе, а презрение.
— Ты следила за мной? — закричал он, и это был уже чистый, неподдельный гнев. Он сделал ещё шаг, как бы пытаясь физически задавить её своим возмущением. — Это что за методы? Рыться в моём компьютере? Ты совсем охренела?
— Охренела? — Яна медленно поднялась с дивана. Её ноги были ватными, но она заставила их держать себя. — Да, возможно. Охренела от того, что мой муж, человек, который клялся меня защищать, обокра мою умирающую мать. Систематически, хладнокровно, за две транзакции. Сначала сто двадцать, потом ещё восемьдесят. До последней копейки. Так что да, чтобы узнать правду, пришлось «порыться». Потому что в глаза ты её говорить не способен.
— Я ничего не крал! — отрезал он, но его взгляд бегал по сторонам, не находя точки опоры. — Это были наши общие деньги!
— Общие? — она засмеялась коротким, сухим смешком, от которого по спине пробежали мурашки. — Общие, Артём? Мы договаривались, что каждая моя премия, каждая сэкономленная тысяча идёт на отдельный счёт. На маму. Ты сам на этом настоял, чтобы «деньги не расходились по мелочам». Ты это называл «целевым фондом». Или целевым он был только до тех пор, пока твоему брату-неудачнику не понадобилось очередное финансирование?
При упоминании брата Артём вздрогнул, как будто его ударили. Его лицо исказилось.
— Не смей так говорить о нём! У него семья! Ребёнок скоро родится! У них кризис!
— А у моей мамы что? Ремиссия? — её голос вдруг сорвался, прорвалась та самая дрожь, которую она так старательно сдерживала. — У неё рак четвёртой стадии, Артём! Каждый день — это борьба. И каждый день стоит денег, которых теперь НЕТ!
Она схватила со стола смятые листки банковской выписки и швырнула их ему в лицо. Бумага рассыпалась веером, один лист прилип к его пиджаку.
— Возьми! Полюбуйся на свою работу! Вчера, в девятнадцать сорок пять. Когда я мыла посуду, ты уже всё спланировал, да? Сидел тут, нажимал кнопки. Переводил последние восемьдесят тысяч. Зная, что я в соседней комнате. Зная, для чего они. Ты даже не попытался поговорить!
Он стряхнул бумагу, не глядя на неё. Его челюсти были напряжены до боли.
— О чём говорить? Ты бы всё равно не поняла. Для тебя важна только твоя мать. А у меня тоже есть родные! И они в беде! Настоящей беде, а не в какой-то там долгосрочной болезни!
— «Какой-то там»… — прошептала Яна. Ей вдруг стало физически плохо. Она почувствовала лёгкую тошноту. Она смотрела на этого человека и не узнавала его. Это был не тот мужчина, за которого она выходила замуж. Тот исчез, а на его месте стоял чужой, жестокий эгоист, закутавшийся в тогу семейного долга. — И что, твоему брату, этой вечной чёрной дыре, важнее? Важнее, чем жизнь человека?
— Не сравнивай! — рявкнул он, наконец сорвавшись. Он подошёл вплотную, и от него пахло чужим кофе и холодным осенним воздухом. — Кирилл — кровь! Мой брат! А твоя мать… она старая, больная женщина. Ей всё равно сделали бы по квоте, если бы ты не упёрлась и не решила искать какие-то супер-клиники! Ты сама всё усложнила!
Вот оно. Самое страшное. Не воровство даже. А это вот — обесценивание. Отрицание цены жизни её матери. Для него она была уже отработанным материалом, ветхой старушкой, которую не стоило спасать за такие деньги. Всё, что было между ними, все годы, все разговоры, вся поддержка, которую мама ему оказывала в первые годы их брака… всё это стёрлось, как надпись на песке.
Яна отступила на шаг, будто от физического удара. Она наткнулась на край дивана и села, потому что ноги больше не держали.
— У неё нет квоты, — сказала она уже тихо, глядя куда-то мимо него, в тёмное окно. — И ты это знаешь. Ты был на той консультации с нами. Ты слышал, что говорил врач. Нужны препараты, которых нет в государственном протоколе. Нужна операция по новой методике. Всё это стоит денег. Очень больших денег. О которых ты прекрасно знал.
Артём отвернулся. Он подошёл к бару, налил себе воды стакан, выпил залпом. Его спина, напряжённая и широкая, была обращена к ней. В этой позе читалось и смущение, и упрямство.
— Они отдадут, — пробормотал он в стакан.
— Что?
— Я сказал, они отдадут! — он обернулся, и в его глазах горел уже не гнев, а отчаянная, слабая надежда на то, что эту ситуацию ещё можно вписать в привычные рамки. — Кирилл не бросит. Как только вылезут, сразу вернут. Всю сумму. Может, даже с процентами.
Яна смотрела на него, и ей хотелось снова засмеяться или разрыдаться. Но не осталось сил ни на то, ни на другое.
— Когда, Артём? — спросила она устало. — Через месяц? Через год? Через пять лет? У мамы нет этого времени. У неё, в лучшем случае, пара месяцев. А деньги нужны сейчас. Сегодня. Завтра.
Он промолчал, снова уставившись в пол.
— Где они сейчас? Эти деньги? — продолжала она, настаивая. — На каком они уже «складе»? В каком кармане арендодателя? Или уже потрачены на очередные «срочные нужды» твоего гениального брата-предпринимателя?
— Хватит! — крикнул он, швырнув стакан в раковину. Стекло со звоном разбилось. — Хватит твоих намёков! Да, я дал ему деньги! Да, я взял их с твоего счёта! Потому что он — семья! Потому что нельзя бросать своих в беде! А ты… ты только и делаешь, что ноешь о своих проблемах! Мир не крутится вокруг тебя и твоей мамаши!
Тишина, наступившая после этого взрыва, была оглушительной. Яна больше не чувствовала боли. Была только пустота и кристальная, ледяная ясность. Она подняла голову и посмотрела на него прямым, неподвижным взглядом.
— Хорошо, — сказала она тихо и чётко. — Мир не крутится вокруг меня. Я это поняла. А теперь слушай меня внимательно, Артём.
Она встала, выпрямив спину.
— Завтра. С самого утра. Ты едешь к своему брату и возвращаешь все двести тысяч рублей. До последней копейки. Не важно, как. Пусть берёт кредит, продаёт свою однокомнатную квартиру, за которую, кстати, первый взнос платили мы, из наших общих денег, о чём ты тоже «забыл» меня предупредить. Пусть занимает у своей драгоценной тётушки Галины, которую ты прошлой осенью спонсировал на восемьдесят тысяч на какую-то мифическую операцию, после которой она съездила в санаторий. Каким способом — мне всё равно. Но завтра к вечеру эти деньги должны быть на моём счёте.
Артём смотрел на неё, широко раскрыв глаза. Он, кажется, впервые видел её такой: холодной, непреклонной, без тени сомнения или жалости.
— Ты с ума сошла? Они не смогут так быстро…
— СМОГУТ! — перебила она его, и в её голосе впервые зазвучала сталь. — Или я на следующее же утро подаю заявление в полицию. Не на тебя. На твоего брата Кирилла. Как на соучастника мошенничества. Потому что он знал, откуда эти деньги и на что они предназначены. У меня есть доказательства. Вся переписка. Выписки. И я пойду до конца. Я разрушу его и так шаткий бизнес вдребезги. Пусть попробует родить ребёнка, разбираясь со следствием и судами.
Он побледнел. По-настоящему. Кровь отхлынула от его лица.
— Ты… ты не посмеешь. Это же брат…
— Для меня теперь есть только один родной человек. И он умирает из-за вашей с братцем жадности и эгоизма, — голос её снова стал тихим, но от этого не менее страшным. — Так что выбирай, Артём. Или ты сейчас берёшь телефон, звонишь ему и начинаешь решать вопрос. Или завтра утром я начинаю свою войну. И для вас обоих она закончится полным поражением. Подумай хорошенько.
Она развернулась и пошла в спальню. На пороге остановилась, не оборачиваясь.
— И да. Наши с тобой отношения закончились вчера в девятнадцать сорок пять. С этого момента мы не муж и жена. Мы два чужих человека, которых связывают только общие долги и необходимость решать проблему, которую ты создал. Решать быстро и жёстко. Понял?
Она не стала ждать ответа. Закрыла за собой дверь спальни. Не стала её запирать. Это было бы слишком мелко, слишком по-детски. Пусть он сидит в своей гостиной и думает. Думает о том, во что ввязался. Думает о том, что та тихая, покладистая Яна, которую он считал своей собственностью, внезапно исчезла. А на её месте появился холодный, беспощадный противник, у которого не осталось ничего терять.
Из-за двери доносилась полная тишина. Потом послышался глухой удар — вероятно, он ударил кулаком по стенке или по дивану. Потом шаги. Потом приглушённые, срывающиеся звуки телефонного разговора. Она не вслушивалась. Ей было всё равно.
Она подошла к окну, обхватила себя руками. За стеклом был ночной город, миллионы огней. Где-то там, в маленькой больничной палате, мучалась от боли её мама. Где-то там, в своей квартире, ликовали Кирилл с женой, получившие неожиданное финансирование. А здесь, в этой тихой, тёмной комнате, рухнула целая жизнь.
Но плакать она не стала. Слёзы были роскошью, на которую у неё больше не было права. Оставалось только действовать. Завтра начнётся война. И она должна была быть к ней готова.
Глава 4: Чёрная банковская смс
Ту ночь Яна провела не в постели, а в кресле у окна. Она не спала. Она думала. Мысли, острые и холодные, выстраивались в стройные ряды, как солдаты перед битвой. Каждая деталь вчерашнего вечера, каждое сказанное слово, каждый взгляд Артёма были заново перебраны, проанализированы и отложены в память как доказательства. Она больше не была обманутой женой. Она превращалась в командира, рассчитывающего силы противника и планирующего атаку.
Из гостиной доносились приглушённые звуки. Он не ложился. Сначала она слышала его нервные шаги, потом — долгий, монотонный разговор по телефону. Голос его то взвивался до шёпота, то срывался на крик, который он тут же подавлял. Потом наступила тишина. Глухая, безнадёжная. Она представила его, сидящего в темноте перед потухшим экраном телевизора, и в груди на мгновение кольнуло что-то старое, привычное — жалость. Но она мгновенно задавила это чувство. Жалость — роскошь для преданных. У неё оставалась только воля.
С первыми лучами серого утра она встала, приняла душ, оделась в строгий, тёмный костюм. Это был её доспех. В кухне было пусто. Она сварила себе крепкий кофе, выпила его стоя, глядя во двор, где дворник металом сгребал жёлтые листья. Звук был резкий, скрежещущий, и он идеально совпадал с её внутренним состоянием.
Артём вышел из гостиной, когда она мыла свою чашку. Он выглядел ужасно: лицо серое, небритое, глаза запавшие и красные. Он, кажется, и правда не ложился. На нём был вчерашний помятый пиджак.
— Я поехал, — хрипло сказал он, не глядя на неё.
— Куда? — спросила Яна, вытирая руки. Её тон был деловым, безразличным.
— К Кириллу. Обсуждать… возврат.
— Обсуждать нечего. Есть факт: двести тысяч. Есть требование: вернуть сегодня. Обсуждать можно только способ и время в пределах сегодняшнего дня. Всё остальное — пустая трата времени, которого у меня нет.
Он молча кивнул, повернулся и вышел. Дверь закрылась за ним негромко, без привычного хлопка. Казалось, даже дом сник от происходящего.
Яна вздохнула. Театр одного актёра закончился. Пора было переходить к реальным действиям. Она взяла сумку, паспорт и поехала в банк. Но не в тот, где был её счёт, а в центральный офис. Ей нужен был не просто операционист, а администратор, начальник отделения. Ей нужно было зафиксировать факт несанкционированного списания официально, получить документы с печатями, а не просто распечатку из принтера.
Очередь в центральном офисе двигалась ещё медленнее. Яна использовала это время, чтобы составить в голове чёткий план. Шаг первый: официальная выписка и справка о движении средств. Шаг второй: визит к юристу. Шаг третий: подготовка заявлений — в полицию, а затем, если полиция откажет, сразу в суд. Она мысленно перебирала знакомых: у кого-то из коллег муж работал в правовом отделе крупной компании… нужно будет позвонить, попросить контакты.
Наконец её очередь подошла к стойке, где сидела женщина постарше, с внимательным, умным взглядом.
— Здравствуйте. Мне нужна официальная, заверенная выписка по счёту за последний месяц. С печатью банка. И справка о том, что с данного счёта такого-то числа были совершены несанкционированные мной переводы на такую-то сумму, — сказала Яна твёрдо, кладя на стойку паспорт и карту.
Женщина внимательно посмотрела на неё, потом на документы.
— Несанкционированные? Вы оформляли заявление о несогласии с операцией?
— Нет. Я обнаружила это только вчера. Деньги переводил второй держатель карты, мой муж, зная пин-код. Но эти средства имели строго целевое назначение — лечение. Я хочу это задокументировать.
— Понимаю, — кивнула администратор. Её лицо оставалось нейтральным, но во взгляде промелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Заверенная выписка — не проблема. Но справка о «несанкционированности»… Это юридически сложная формулировка. Мы можем выдать справку о движении средств с указанием дат, сумм и реквизитов получателя. А факт несанкционированности вам придётся доказывать в ином порядке. В полиции или в суде.
Яна стиснула зубы. Она так и думала.
— Хорошо. Давайте справку о движении средств. С указанием, что переводы были совершены дистанционно, через мобильный банк.
Пока администратор оформляла документы, Яна достала свой телефон с треснувшим экраном. Нужно было проверить, не приходили ли смс от банка о подтверждении операций. Она редко смотрела на уведомления, всегда торопилась, всегда было не до того. Она открыла историю сообщений. И нашла.
Два сообщения от банка. Одно — недельной давности. «Для перевода 120 000 руб. на карту *** получен код 75». И второе — от вчерашнего вечера. «Для перевода 80 000 руб. на карту *** получен код 91».
Смс приходили. Просто она их не видела. Или не хотела видеть. Она всегда доверяла Артёму. А он, видимо, в нужный момент просто брал её телефон, считывал код и подтверждал операцию. Быстро, тихо, пока она была в душе или на кухне. Это было так просто. И так подло.
Она сделала скриншоты обоих сообщений, отправила их себе на почту. Доказательная база потихоньку собиралась.
Через двадцать минут у неё на руках были два листа с гербовой печатью банка. Официальные, холодные документы, констатирующие факт финансовой смерти её надежды. Она аккуратно сложила их в папку.
Выйдя из банка, она набрала номер коллеги, Натальи.
— Наташ, привет. Это Яна. Извини, что в рабочее… У меня к тебе огромная просьба. Ты говорила, твой муж юрист? Не могла бы ты дать мне его контакты? Или спросить, может ли он уделить полчаса сегодня? Очень срочный, личный вопрос.
Наталья, услышав дрожь в её голосе, несмотря на все старания его скрыть, не стала расспрашивать.
— Конечно, Яна. Сейчас сброшу тебе номер Егора. Позвони ему, скажи, что от меня. Он поможет.
Через десять минут Яна разговаривала с юристом, Егором. Она кратко, без лишних эмоций, изложила суть: целевые сбережения на лечение матери, муж-второй держатель, переводы брату, доказательства в виде выписок и переписки.
— Полиция, скорее всего, откажет, — честно сказал Егор. — Семейные дела, общий доступ к счёту. Но отказное постановление нам тоже нужно получить, для суда. Гражданский иск о признании этих переводов недействительными, как совершённых без согласия второго супруга и в нарушение целевого назначения средств, имеет хорошие шансы. Особенно если целевое назначение можно подтвердить. У вас есть смета из клиники?
— Да, конечно.
— Идеально. Также можно ставить вопрос о разделе имущества с отступлением от начала равенства долей в вашу пользу, учитывая его действия. И, наконец, можно попробовать подать заявление о мошенничестве непосредственно на брата, если докажем, что он знал о происхождении денег. Это сложнее, но возможно. Приезжайте ко мне в офис после трёх, обсудим детали и составим документы.
Яна поблагодарила и закончила разговор. План обретал чёткие очертания. Было страшно, но было и ощущение, что она наконец-то что-то делает, а не просто является жертвой.
Она зашла в небольшое кафе, заказала чай и села за столик у окна. Нужно было дождаться вечера, узнать «результаты» визита Артёма. Она достала блокнот и стала записывать всё, что помнила: суммы, даты, факт оплаты первого взноса за квартиру Кирилла из общих денег три года назад (она почему-то чётко помнила тот разговор, где Артём сказал: «Одолжим, он скоро вернёт»), историю с тётей Галей и её «операцией». Всё это могло пригодиться юристу для характеристики «систематических действий по нецелевому расходованию общих средств».
Время тянулось невыносимо медленно. Она выпила два чая, перечитала все документы десять раз. В четырнадцать тридцать она поехала в офис к Егору. Разговор длился больше часа. Юрист, сухой, внимательный мужчина лет сорока, задавал точные вопросы, делал пометки.
— Главное — не тянуть, — сказал он в конце. — Чем раньше вы подадите заявление в полицию, тем лучше, даже зная, что будет отказ. Это создаст официальную историю. А потом — сразу в суд. У вас действительно сильная позиция с точки зрения морального аспекта, и судьи это учитывают.
Он взял предоплату, пообещал к утру подготовить проекты заявлений, и Яна отправилась домой. Было уже начало седьмого, смеркалось.
Квартира была пуста. Артёма ещё не было. Она переоделась в домашнее, приготовила себе простой ужин, но есть не смогла. Сидела на кухне, слушая, как тикают часы.
В половине восьмого заскрипел лифт, послышались шаги. Не один набор. Несколько. Тяжёлые, неуверенные шаги Артёма и лёгкие, быстрые — ещё кого-то. Сердце у Яны упало. Он не пришёл один.
Ключ повернулся в замке, дверь открылась. Первым вошёл Артём. Его лицо было не просто уставшим — разбитым. За ним, вертя головой и с любопытством оглядывая прихожую, как будто впервые здесь, вошёл Кирилл. Брат мужа. Высокий, худощавый, с нагловатой ухмылкой, которая, однако, сейчас казалась немного strained, натянутой. Он был в дорогой, но мятой куртке.
— Яна, привет, — сказал Кирилл, как ни в чём не бывало.
Яна не ответила. Она медленно встала из-за стола и вышла из кухни в коридор, оперевшись о косяк. Она смотрела только на Артёма.
— Ну? — спросила она односложно.
Артём не выдержал её взгляда, опустил глаза.
— Яна, давай обсудим всё цивилизованно, — вмешался Кирилл, делая шаг вперёд. — Артём всё объяснил. Там вышло небольшое недопонимание.
— Какое недопонимание? — тихо спросила Яна, наконец переводя на него взгляд. Её голос был ледяным. — То, что вы с братцем украли у меня двести тысяч, или то, что вы не собираетесь их возвращать?
Ухмылка соскользнула с лица Кирилла.
— Эй, полегче с выражениями! Никто ничего не крал! Артём дал мне деньги в долг. Как брат. А то, что они были на твоём счёту — чистая формальность. Вы же в браке, всё общее.
— Эти деньги не были общими, — сказала Яна. — Они были целевыми. На лечение моей матери. И вы оба это знали.
— Ну, знал, не знал… — Кирилл развёл руками, изображая лёгкое смущение. — Дело житейское. У меня, понимаешь, ситуация критическая. Семья, ребёнок на подходе. Твоя мать — она уже взрослая тётка, пожила, в общем. А у меня вся жизнь впереди, да и бизнес надо поднимать, это будущее.
Яна слушала этот поток цинизма, и ей казалось, что она сходит с ума. Эти люди жили в какой-то параллельной реальности, где их желания были законом, а чужие жизни — помехой.
— Где деньги, Кирилл? — перебила она его, не повышая голоса.
— Какие деньги? — он сделал удивлённое лицо.
— Мои. Двести тысяч. Которые были на моём целевом счёте.
— Ой, да какие они твои… — он махнул рукой. — Ну ладно. Так и быть, признаю, был не прав, что не посоветовался. Возвращать, конечно, буду. Все до копеечки. Но не сейчас. Сейчас, понимаешь, кризис. Вот выкарабкаюсь — сразу всё верну. Дай срок, ну… полгодика. Год, максимум.
Год. У её мамы, возможно, не было и месяца.
— Нет, — просто сказала Яна. — Не год. Не полгода. Сегодня. Сейчас.
— Да ты что, с дуба рухнула? — Кирилл фыркнул. — Где я тебе сегодня такие деньги возьму?
— Продавай свою однокомнатную. Тот самый первый взнос за неё мы тебе давали. Или заложи. Или займи у своей тёти. Но сегодня.
— Не будет этого, — Кирилл скрестил руки на груди, и его лицо стало наглым и твёрдым. — Квартира — это моя крыша над головой. И Ленина. И будущего ребёнка. Я её продавать не буду. А тётка Галя… та сама в долгах как в шелках.
Он посмотрел на Артёма, как бы ища поддержки, но брат стоял, опустив голову, и молчал.
— Тогда я завтра утром подаю заявление в полицию. На вас обоих. За мошенничество. А потом — в суд. Буду требовать через суд взыскать эти деньги, плюс проценты, плюс моральный ущерб. И арестую твою драгоценную квартиру в счёт будущего взыскания. Узнаешь, что такое «кризис» по-настоящему.
Кирилл засмеялся. Звук был неприятным, резким.
— Да брось ты! Полиция в семейные разборки не лезет. Суды годами тянутся. А у тебя, как я понимаю, времени-то как раз и нету. Так что не пугай, милая. Не маленькая.
Он подошёл к вешалке, стал надевать свою куртку.
— В общем, я своё сказал. Долг признаю. Возвращать буду, как смогу. А ты не истери, всё утрясётся. Артём, брат, ты тут с ней разберись. Объясни, что семья — это святое. Не доест твоя тёща неделю-другую, не беда.
И он вышел, хлопнув дверью.
В прихожей воцарилась гробовая тишина. Яна смотрела на Артёма. Он поднял на неё глаза. В них была пустота и отчаяние.
— Ты слышал? — спросила она. — Ты слышал, что он сказал про мою мать?
— Он… он просто так, сгоряча, — пробормотал Артём.
— Нет, Артём. Он сказал то, что думает. И то, что думаешь ты. Что её жизнь ничего не стоит по сравнению с вашими комфортными жизнями.
Она повернулась и пошла в спальню. На пороге обернулась.
— Завтра в девять утра я иду в полицию. А потом к юристу. У меня уже есть все документы. Ты можешь идти со мной и давать показания против брата. Или можешь остаться здесь и ждать, когда повестки придут вам обоим. Выбор за тобой. Но помни — твоя лояльность этой «семье» стоила тебе твоей.
Она закрыла дверь. На этот раз щёлкнула защёлка. Лёгкий, но однозначный звук.
За дверью она услышала, как Артём тяжело опустился на пол в прихожей и глухо, по-мужски, разрыдался. Но эти слёзы уже ничего не меняли. Они были слишком запоздалыми.
Тишина за дверью длилась недолго. Вскоре послышались приглушённые, но резкие звуки телефонного разговора Артёма. Он говорил с кем-то взволнованно, почти шёпотом, но отдельные слова — «не может», «требует», «полиция» — пробивались сквозь деревянную преграду. Яна стояла посреди спальни, слушая этот бессвязный лепет, и чувствовала, как последние остатки какой-либо надежды на него испаряются, как капли воды на раскалённой плите. Он не думал, как исправить ситуацию. Он искал, как защититься.
Она открыла ноутбук и начала методично собирать всё, что могло пригодиться. Сканы банковских выписок. Скриншоты переписки из мессенджера, где Кирилл цинично рассуждал о её матери. Фотографии сметы из клиники. Она создала отдельную папку на облачном диске, куда загрузила всё, и отправила ссылку и пароль своему рабочему адресу и адресу Натальи, попросив её сохранить на всякий случай. «Если со мной что-то случится», — написала она коллеге, понимая, насколько это звучит пафосно, но уже не заботясь об этом. Теперь это была война, и на войне нужны были союзники и резервные копии.
Через час в квартире снова зазвонил домофон. Резко, настойчиво. Яна вздрогнула. Артём пошёл открывать. Она услышала не только его шаги, но и другие — каблучки и шаркающие. Сердце ёкнуло. Он позвал подкрепление.
В гостиной, когда она вышла, уже была целая делегация. Кроме помятого и молчаливого Артёма, который стоял у окна, отвернувшись, присутствовали двое. Тётя Галя, мать Артёма, сидела в его же кресле, как на троне, положив сумочку на колени. Её лицо, обычно добродушное и улыбчивое, сейчас было вырезано из камня — губы поджаты, брови сведены. А рядом, развалившись на диване, сидел Кирилл. На его лице не было и тени вчерашнего напускного смущения. Только уверенная, наглая ухмылка.
— Ну, здравствуй, невестка, — начала Галина Петровна ледяным тоном, даже не кивнув в знак приветствия. — До чего дожили. Муж от жены в спальне запирается. Скандалы на весь дом. И всё из-за каких-то денег.
Яна не села. Она осталась стоять в дверном проёме, скрестив руки на груди. Её поза говорила сама за себя: она не собиралась участвовать в их посиделках, она лишь выслушает, что они скажут.
— Здравствуйте, Галина Петровна. Вы правы, дожили. До того, что ваш сын украл у своей семьи последние деньги, отдав их вашему другому сыну. Вот из-за таких денег и скандалы.
— Опять ты со своим «украл»! — фыркнула тётя Галя, махнув рукой. — Какое украл? Он взял, чтобы помочь родному брату в беде! Это долг мужской, кровный! А ты вместо того, чтобы мужа поддержать, истерику закатила да ещё и в полицию грозишься! Да ты о муже подумала хоть раз? О его репутации? Люди что подумают?
— Люди подумают, что он вор, — спокойно констатировала Яна. — И будут правы. А о его репутации он должен был думать сам, прежде чем совершать кражу.
— Да замолчи ты! — не выдержал Кирилл, поднимаясь с дивана. — Хватит уже мозги пудрить! Деньги я взял в долг. Понял? В ДОЛГ. Верну, когда смогу. А ты тут цацки разводишь, больную мать свою приплетаешь…
— Она не «приплетена», — голос Яны стал тише, но от этого ещё опаснее. — Она умирает. И именно эти деньги были её последним шансом. Который вы у неё украли. И да, Кирилл, я прекрасно помню твои слова в переписке: «Не умрёт она с неделю». Так что не притворяйся сейчас, что это просто «долг».
Кирилл покраснел, но не от стыда, а от злости, что его вывели на чистую воду.
— Ну и что с того? Я сказал, верну! Чего ты привязалась?
— Верни сейчас, — сказала Яна, не отводя от него взгляда. — Сию минуту. Покажите мне перевод на мой счёт. Или отдайте наличными. Тогда, возможно, я передумаю насчёт полиции.
Наступила тягостная пауза. Галина Петровна обменялась взглядом с младшим сыном.
— Деточка, — начала она уже другим, сладковато-снисходительным тоном. — Давай рассуждать здраво. Денег сейчас нет. Кирилл вложил их в дело, чтобы спасти хоть что-то из бизнеса. Но он честный парень, он не кинет. Он подпишет расписку. Мы все будем свидетелями. И как только он выкарабкается — всё до копеечки. А твоей маме… ну, может, и правда можно по квоте? Или в другую клинику, подешевле? Может, не стоит так уж замахиваться на дорогое лечение, если шансы… сами понимаете.
Яна слушала этот поток лицемерия, и ей становилось физически душно. Они не просто воровали деньги. Они теперь коллективно пытались убедить её, что жизнь её матери не стоит этих денег, что нужно быть «разумнее», «практичнее». Они предлагали ей смириться с кражей и самой снизить планку, чтобы им было удобнее.
— Нет, — сказала она просто и чётко. — Никаких расписок. Никаких «когда-нибудь». Деньги нужны сейчас. И точка. Если у Кирилла их нет, пусть продаёт свою машину. Или ту самую квартиру, на которую мы давали ему первый взнос. Это его проблемы. Моя проблема в том, что у моей матери забирают шанс на жизнь.
— Да ты вообще очнись! — взорвалась Галина Петровна, теряя самообладание. — Какая квартира? Это их жильё! Ты что, ребёнка хочешь на улицу выкинуть? Да ты просто жадина, мстительная! Тебе лишь бы попортить нам всем жизнь! Из-за какой-то старухи!
— Мама! — хрипло окликнул её Артём, впервые обернувшись от окна. Но было поздно.
Слово «старуха» повисло в воздухе, как пощёчина. Яна побледнела. Она медленно перевела взгляд с Галины Петровны на Артёма.
— Ты слышишь, что твоя мать говорит о моей? — спросила она его напрямую. — Ты согласен с этим?
Артём молчал, уставившись в пол. Его молчание было красноречивее любых слов.
— Я так и думала, — кивнула Яна. — Значит, вы все здесь придерживаетесь одного мнения. Что жизнь моей матери — ничто. Что её можно списать, как бракованный товар. Прекрасно. Тогда и мне с вами не о чем говорить. Разговор окончен.
Она повернулась, чтобы уйти.
— Куда это ты? — сипло спросил Кирилл.
— Готовить документы для полиции и суда, — не оборачиваясь, ответила Яна. — Вы же не оставили мне другого выбора. Вы не хотите решать проблему. Вы хотите, чтобы я её проглотила и замолчала. Но я не буду.
— Послушай, — заговорила Галина Петровна, и в её голосе снова появились нотки якобы разумного убеждения. — Давай без этих угроз. Ты же сама всё порушишь. Заявление в полицию — и Артёма на работе сразу уволят, как только справку из полиции запросят. Ипотеку платить будет нечем, квартиру потеряете. Кирилла посадить грозишься — так у него же семья, ребёнок! Ты хочешь оставить беременную женщину одну? Да ты после этого сама себе спать не сможешь! Совесть замучает.
Это была атака с другой стороны. Не давление, а манипуляция. Попытка переложить на неё ответственность за последствия их же воровства.
— Моя совесть чиста, — холодно парировала Яна. — Я не крала. Не обманывала. Не призывала оставить умирающего человека без помощи. Так что все последствия — на вашей совести. И на вашей же ответственности. Артёма уволят? Это он должен был думать, прежде чем совершать преступление. Кирилла посадят? Значит, нечего было брать чужие деньги, зная их предназначение. Я не виновата в ваших проблемах. Вы их создали сами.
Она посмотрела на Артёма, который, казалось, готов был провалиться сквозь пол.
— Артём, твой брат и твоя мать считают, что мне надо смириться. А ты? Ты тоже так думаешь? Или ты наконец-то понимаешь, во что ввязался?
Он поднял на неё мутные, полные отчаяния глаза. В них шла борьба. Борьба между привычной покорностью перед своим кланом и ужасом от содеянного.
— Я… Я не знаю, — прошептал он. — Яна, может, правда подождём? Я буду работать, я всё заработаю, я…
— У мамы нет времени ждать, пока ты «всё заработаешь»! — перебила она, и в её голосе впервые за этот разговор прорвалась неподдельная, живая боль. — Каждый день для неё — пытка! Каждый день без лечения — это шаг к могиле! ТЫ ЭТО ПОНИМАЕШЬ? ИЛИ ДЛЯ ТЕБЯ ЭТО ТОЖЕ ПРОСТО СЛОВА?
Её крик оглушил всех. Даже Кирилл на мгновение съёжился.
— Всё, — сказала Яна, отворачиваясь. Она больше не могла на них смотреть. — Я ухожу. Можете остаться здесь, обсуждать, какая я нехорошая. Но завтра в девять ноль-ноль я подаю заявление. И если ко мне будут применять какие-то угрозы или давление, у меня уже готовы копии всех документов у трёх человек, которые знают всю ситуацию. И первое, что они сделают, — пойдут в полицию и к адвокату. Так что даже если вы попытаетесь меня остановить, это уже ничего не изменит.
Она направилась в спальню, чтобы взять папку с документами и уйти. Куда — она ещё не знала. К Наталье, может быть. В отель. Всё равно куда, лишь бы не видеть их лиц.
— Подожди! — вдруг крикнул Кирилл. В его голосе послышалась нотка не уверенности, а паники. Возможно, до него наконец-то начало доходить, что эта «истеричка» не шутит.
Яна остановилась, но не обернулась.
— Я… Я попробую достать. Часть. Сорок, ну, пятьдесят тысяч. Завтра. Это максимум, что я могу сейчас. Остальное… позже.
Пятьдесят. Из двухсот. Капля в море.
— Не позже, — сказала Яна, оборачиваясь. Её лицо было безжизненным. — Сейчас. Все двести. Или никаких частей. Любая частичная выплата будет рассматриваться мной только как попытка откупиться и не отменит заявления. Всё или ничего.
— Да ты совсем!.. — начала Галина Петровна, но Яна её не слушала. Она прошла в спальню, захватила уже собранную сумку с документами, паспортом, ноутбуком и самым необходимым. Вышла в прихожую и стала молча надевать куртку и ботинки.
Трое в гостиной смотрели на неё, словно на призрак. Они, кажется, действительно верили, что смогут её запугать, задавить, заставить замолчать. Они не ожидали такого холодного, бесповоротного сопротивления.
— Куда ты? — глухо спросил Артём.
— Пока — не знаю. Но не сюда. Здесь живут чужие мне люди, — ответила она, открывая входную дверь. Холодный воздух с лестничной площадки ворвался в тёплую квартиру. — У вас есть время до девяти утра. Решайте свои проблемы. Или решат за вас.
И она вышла, закрыв дверь за собой. Никакого эффектного хлопка. Только тихий, чёткий щелчок замка.
Спускаясь по лестнице, потому что ждать лифта не было сил, она слышала, как из-за двери квартиры поднялся гвалт: возмущённые голоса, крик Галины Петровны, что-то о «невоспитанности» и «хамстве». Но это уже было неважно. Эти звуки остались в другом мире, из которого она только что вырвалась. На улице было темно, ветрено и очень холодно. Она застегнула куртку на все пуговицы, но это не помогло. Холод шёл изнутри.
Ночь Яна провела в гостиничном номере, который нашла недалеко от центра. Это была небольшая, но чистая комната с видом на серые задворки. Она не стала платить за что-то лучшее — каждые сто рублей теперь были на счету. После той чудовищной суммы, что украли, даже эти несколько тысяч за ночь казались непозволительной роскошью. Но ночевать на улице или ехать к Наталье, подливая в её жизнь свой ядовитый скандал, она не могла.
Она приняла душ, вода была едва тёплой, но она стояла под ней долго, пытаясь смыть с себя ощущение липкой гадости, которое осталось после разговора с ними. Потом, закутавшись в жёсткий гостиничный халат, она села за маленький стол и снова достала папку с документами. Проверила всё: сканы, распечатки, номера счетов, копию сметы из клиники. Разложила на столе в логическом порядке, как учил юрист Егор: сначала заявление, потом доказательства, потом справки. Она даже написала для себя краткую хронологию событий на отдельном листе, чтобы ничего не забыть и не сбиться, когда будет давать объяснения.
Телефон лежал рядом на беззвучном режиме. Экран периодически загорался. Приходили сообщения. Сначала от Артёма. Короткие, обрывистые: «Яна, вернись. Давай поговорим нормально». Потом: «Не надо полицию. Разрушим всё». Позже, уже за полночь: «Кирилл говорит, может 70 найти. Это всё, что можно». Она читала их, стирала и откладывала телефон в сторону. Ни на одно не ответила. Каждое новое сообщение лишь укрепляло её решимость. Они не поняли. Они всё ещё торговались, как на базаре, пытаясь выторговать себе скидку на чужую жизнь.
Под утро, уже в полусне, она почувствовала приступ острой, леденящей тоски по маме. Ей захотелось позвонить, услышать её голос, сказать, что всё будет хорошо. Но она не могла. Не могла солгать ей в очередной раз. Вместо этого она тихо заплакала, уткнувшись лицом в жёсткую подушку. Слёзы были горькими и облегчения не принесли, лишь опустошили последние запасы сил.
Утром она выглядела бледной, но собранной. Тёмные круги под глазами скрыла тональным кремом, волосы убрала в тугой пучок. Надела тот же строгий костюм. Она должна была выглядеть серьёзно и убедительно, не как жертва, а как гражданин, требующий защиты своих прав.
Ровно в восемь сорок пять она стояла у дверей районного отдела полиции. Серое здание с потёртыми ступенями и синей вывеской. Сердце бешено колотилось, но руки не дрожали. Она сделала глубокий вдох и вошла внутрь.
Внутри пахло старостью, пылью и казённым кофе. За стеклянной перегородкой дежурный, уставший мужчина лет пятидесяти, что-то печатал, не глядя на неё.
— Здравствуйте, — сказала Яна, приблизившись. — Я хочу подать заявление.
— По какому поводу? — спросил дежурный, лениво подняв на неё глаза.
— Мошенничество. Хищение денежных средств в крупном размере.
Дежурный оживился, оторвавшись от монитора.
— Паспорт. Рассказывайте, что случилось.
Яна изложила суть чётко, по делу, как репортёр: целевой счёт на лечение матери, муж — второй держатель, переводы брату мужа, осведомлённость получателя о цели денег, отказ возвращать. Дежурный слушал, время от времени покрякивая. Когда она закончила и протянула ему папку с копиями документов, он полистал их, тяжело вздохнул.
— Гражданка, понимаете… — начал он, почесав затылок. — Дело-то… семейное. Муж, брат мужа… Это у вас, выходит, имущественный спор. Разбираться надо в гражданском суде. Мы тут обычно… — он сделал неопределённый жест рукой.
— Статья 159 Уголовного кодекса, мошенничество, — твёрдо сказала Яна, повторяя слова юриста. — Здесь есть состав. Получатель завладел деньгами обманным путём, зная, что они чужие и целевые. Я могу предоставить переписку, где он это знание подтверждает. Я хочу подать заявление и получить талон-уведомление. А дальше пусть следствие разбирается, есть состав или нет.
Дежурный с явным неудовольствием посмотрел на неё, потом на часы.
— Ладно. Заявление писать будете. Проходите в кабинет три. Там приём ведёт участковый.
В кабинете три сидел молодой участковый, лейтенант. Он выглядел не намного более воодушевлённым, чем дежурный. Выслушал, посмотрел документы, полистал переписку на её ноутбуке. Особенно долго смотрел на строчку «Не умрёт она с неделю». Его лицо стало хмурым.
— Муж ваш тоже является соучастником, по вашей логике, — заметил он. — Вы готовы давать на него показания?
— Если это необходимо для возбуждения дела — да, — без колебаний ответила Яна. — Он предоставил доступ к деньгам и совершил перевод, зная об их предназначении.
— Семью готовите развалить окончательно.
— Её уже развалили. Не я.
Участковый вздохнул, достал бланк заявления.
— Пишите. Подробно, с указанием всех лиц, сумм, дат. Прикладывайте копии документов. Дальше будет проверка. В течение трёх дней решим, возбуждать дело или нет. Но, гражданочка, настраивайтесь на отказ. Такие истории… они редко доходят до суда. Чаще — именно гражданские иски.
Он протянул ей бланк. Яна села за свободный стол и начала писать. Рука не дрожала. Она выводила чёткие, ровные буквы, излагая всю историю, от первой сэкономленной тысячи до вчерашнего ультиматума его родни. Это заняло почти час. Она поставила дату, подпись, отдала заявление и папку с копиями. Участковый просмотрел, зарегистрировал в журнале и выдал ей тот самый талон-уведомление с входящим номером. Маленький клочок бумаги, который был для неё сейчас важнее любой денежной купюры. Это было начало официальной войны.
— Будьте готовы, что вашего мужа и его брата вызовут для дачи объяснений, — предупредил участковый на прощание.
— Я готова, — кивнула Яна.
Выйдя из отдела, она почувствовала не облегчение, а странную опустошённость. Первый шаг сделан. Теперь — следующий. Она достала телефон. На экране — несколько пропущенных вызовов от Артёма и один от незнакомого номера. А также сообщение от Егора, юриста: «Документы для суда готовы. Можете забрать после 14:00».
Она позвонила ему, договорилась о встрече в его офисе через два часа. Потом позвонила в клинику к маме. Дозвонилась до лечащего врача.
— Марья Семёновна, как мама?
— Яна, держится. Но состояние стабильно тяжёлое. Новые анализы… не очень обнадёживают. Ждать больше нельзя. Вы как с финансовым вопросом?
— Решаю, — сквозь ком в городе сказала Яна. — Очень активно решаю. Скоро будут деньги. Обещаю.
— Постарайтесь ускориться, — мягко, но настойчиво сказала врач. — Время, к сожалению, не на нашей стороне.
Она положила трубку и, прислонившись к холодной стене здания, закрыла глаза. «Ускориться». Да она готова молиться, чтобы часы остановились. Но они тикали, неумолимо.
До встречи с юристом оставалось время. Она пошла в ближайшее кафе, заказала чай, пытаясь согреться. Внутри был тот же холод. Она развернула на столе планшет и открыла новую вкладку браузера. Начала искать информацию о том, как быстро подать исковое заявление в суд, какие нужны документы для требования ареста имущества в обеспечение иска. Она погрузилась в мир статей Гражданского процессуального кодекса, судебных прецедентов. Это отвлекало. Это давало иллюзию контроля.
Внезапно телефон завибрировал. Незнакомый номер. Тот самый, что звонил утром.
— Алло?
— Яна? Это Лена. Кириллова жена.
Голос был тихим, нервным, совсем не похожим на наглый тон её мужа.
— Здравствуйте, Лена, — холодно ответила Яна.
— Яна, я… я хотела поговорить. Можно? Без криков. Я… я только что от врача. У меня… — её голос дрогнул. — Сорвалась. Чуть не потеряла ребёнка. Вчера вечером, после того как Кирилл пришёл от вас и начал орать, нервничать…
Яна сжала телефон.
— Мне очень жаль, что с вами это произошло. Искренне. Но я не понимаю, какое это имеет отношение ко мне и к украденным деньгам.
— Оно имеет! — в голосе Лены прозвучали слёзы. — Яна, я не знала! Честное слово, я не знала, откуда он взял эти деньги! Он сказал, что это инвестиция, что Артём вложился в бизнес! Я узнала всю правду только сегодня утром, когда он начал метаться, говорить про полицию! Я в шоке! Я не могла подумать, что он… что вы… — она замолчала, всхлипывая.
Яна молчала. Она верила и не верила. Возможно, Лена и правда не знала. Но это ничего не меняло.
— Лена, даже если вы не знали, деньги всё равно нужно вернуть. Срочно.
— Я знаю! Я понимаю! — поспешно сказала Лена. — Я… я поговорила с ним. У нас есть немного. Отложенное на роды. И я уговорила его… мы можем отдать сто тысяч. Сейчас. Сегодня. Остальное… я не знаю. Он говорит, что больше нет. Но сто — есть. Это всё, что я могу выжать. Я понимаю, что это не всё, но… пожалуйста. Это хоть что-то. А там, может, и остальное…
Сто тысяч. Половина. Не всё, но уже не пятьдесят. Это был реальный шаг. И он исходил не от Кирилла, а от его беременной жены, которая только что чуть не потеряла ребёнка из-за этой истории. В голове у Яны пронеслось: «Если она потеряет ребёнка, ты никогда себе этого не простишь. Ты станешь такой же монстр, как они». Но тут же вспомнилась мамина бледная, измученная улыбка. «Не доест твоя тёща неделю-другую».
— Лена, — сказала Яна, и её голос звучал устало. — Я подала заявление в полицию. Полчаса назад. Талон на руках. Любая частичная выплата не отменяет этого факта. Но… если деньги поступят сегодня, я могу написать дополнительное ходатайство, что часть ущерба добровольно возмещена. Это может повлиять на ход дела. Но это не гарантия, что дело закроют. И это не отменяет необходимости вернуть всё.
На том конце провода послышались тихие рыдания.
— Хорошо. Я… я поговорю. Мы переведём. Куда?
Яна продиктовала номер счёта. Того самого, опустошённого. Не сказала «спасибо». Поблагодарить за возврат частично своих же украденных денег было выше её сил.
— Лена, и ещё что. Скажи своему мужу и его замечательной семье, что угрозы и давление на меня прекращаются. Полностью. Если ко мне подойдут на улице, позвонят с угрозами, или что-то случится с моими документами, я иду не только в полицию, но и в СМИ. У меня уже подготовлен текст для пары популярных блогов, где любят такие истории. Ты поняла?
— Да, — прошептала Лена. — Я всё передам. Я… извини. Правда.
Яна положила трубку. Руки дрожали. Половина. Это было что-то. Мама сможет начать хотя бы часть терапии. Но это был и риск. Взяв эти деньги, она давала им слабину. Они могли решить, что купили её молчание. Но у неё не было выбора. Каждый рубль был на счету.
Она посмотрела на талон из полиции, потом на часы. До встречи с юристом оставался час. Она решила заехать в банк, проверить счёт. Вдруг Лена не обманывала.
Банкомат показал баланс: 100 620 рублей. Перевод только что прошёл. Ровно сто тысяч. Она закрыла глаза. Половина пути. Самая трудная, кровавая половина.
Телефон снова завибрировал. Артём.
— Яна, — его голос был сломанным. — Лена только что сказала… Ты… ты правда в полицию подала?
— Да. Заявление зарегистрировано.
— Боже… — он простонал. — Яна, что ты наделала? Они же Кирилла…
— Что я наделала? — её голос взорвался тихим, ядовитым шепотом. — Я НАЧАЛА ВОЗВРАЩАТЬ ТО, ЧТО ВЫ УКРАЛИ. Ты слышишь? Твоя невестка, которую ты чуть не угробил вместе с её нерождённым ребёнком, оказалась человечнее тебя и твоего брата! Она нашла сто тысяч! Где был ты, Артём? Где были твои «кровные узы», когда нужно было искать деньги, а не оправдания? Ты просто стоял и молчал! Как всегда!
Он молчал, и в этой тишине слышалось его тяжёлое, прерывистое дыхание.
— Я не знал, что делать, — наконец выдавил он.
— Вот в этом и есть вся разница между нами, — сказала Яна устало. — Я не знала, что делать, когда у мамы обнаружили рак. Но я стала узнавать. Я не знала, как найти двести тысяч. Но я стала их копить. А ты, когда не знаешь, что делать, просто крадёшь и прячешь голову в песок. У меня больше нет к тебе вопросов. Общайся через своего адвоката. Или через участкового.
Она положила трубку. Больше она не могла с ним разговаривать. Каждое слово отнимало последние силы.
Через час она сидела в уютном, современном офисе Егора. Юрист просмотрел её талон из полиции, кивнул.
— Хороший ход. Теперь у нас есть официальный повод для спешки в суде. А сто тысяч — это серьёзный аргумент в нашу пользу. Судья увидит, что потерпевшая действует адекватно, принимает меры к возмещению ущерба, а ответчики признают долг, частично его погашая. Это важно.
Он передал ей толстую папку.
— Исковое заявление о взыскании ста тысяч оставшегося долга и признании переводов недействительными. Заявление о принятии обеспечительных мер — арест на долю Кирилла в его квартире и на автомобиль. И заявление о расторжении брака с разделом имущества, где требование об отступлении от равенства долей ввиду растраты твоим мужем общих средств. Подавать нужно всё одновременно.
Яна взяла папку. Она была тяжёлой.
— Сколько времени?
— Если судья оперативный, обеспечительные меры могут наложить через несколько дней. Основной иск — месяцы. Развод — тоже. Но с арестом его доли в квартире Кирилл начнёт шевелиться быстрее. Ему будет не продать её, не заложить. Это хороший рычаг.
Она поблагодарила, расплатилась и вышла, clutching толстую папку к груди. Теперь у неё были не только обвинения, но и оружие. Настоящее, юридическое.
Было уже темно. Она вернулась в свой гостиничный номер. Тихий, безликий, чужой. Она положила папку на стол, а рядом — талон из полиции. Два символа её новой реальности.
Она подошла к окну. Город зажёг огни, красивые, равнодушные. Где-то в этой панораме была квартира, которую она когда-то считала домом. Где-то — больничная палата, где боролась за жизнь её мама. Где-то — квартира Кирилла, где сейчас, наверное, был скандал почище её собственного.
Она не чувствовала победного восторга. Только глухую, тяжёлую усталость и осознание, что это только начало. Завтра нужно будет ехать в суд, подавать документы. Потом, возможно, вызовут в полицию для дополнительных объяснений. Потом — судебные заседания.
Но сегодня она сделала главное: перестала быть жертвой. Она стала истцом. И это было единственное, что давало ей силы не упасть и не разрыдаться здесь, на этом чужом полу перед чужим окном. Завтра будет новый день. И она встретит его во всеоружии.
Неделя, последовавшая за подачей заявления в полицию, превратилась для Яны в бесконечный марафон по кабинетам и инстанциям. Жизнь свелась к трём точкам: гостиничный номер, здание районного суда и офис юриста Егора. Она продлила проживание в отеле ещё на семь дней, понимая, что возвращение в квартиру, где всё напоминало о предательстве, будет равносильно поражению.
Первым делом она подала исковые заявления в суд. Процедура оказалась утомительной и бюрократически сложной. Очереди в канцелярию, придирчивая проверка документов клерком, который ворчал, что «граждане сами не умеют правильно оформлять», и в конце концов принятие бумаг под роспись. Толстая папка, которую дал Егор, разошлась по нескольким производствам: одно — о взыскании долга и аресте имущества Кирилла, другое — о разводе и разделе совместно нажитого имущества с учётом действий Артёма.
После подачи документов наступило время томительного ожидания. Судья должна была назначить дату предварительного заседания и рассмотреть ходатайство об обеспечительных мерах — аресте доли Кирилла в квартире. Егор успокоил, что это вопрос нескольких дней. Дни, однако, тянулись как густая смола.
Артём звонил каждый день. Сначала его звонки были полны гнева и упрёков: «Ты всё разрушила!», «Кириллу теперь грозит реальное дело!», «Мама не спит ночами!». Потом гнев сменился на жалобные попытки договориться: «Давай остановим это, я всё улажу», «Я найду деньги, только отзови заявление». Яна на всё отвечала коротко и односложно: «Разговаривайте с моим адвокатом» или «Решение суда всё расставит по местам». В конце концов звонки стали просто молчаливыми: он набирал номер, слышал её голос в трубке и молча клал трубку. Она представляла его, сидящего в опустевшей квартире, которую он когда-то называл «нашей крепостью», и чувствовала не жалость, а горькое удовлетворение. Пусть узнает, каково это — остаться наедине с последствиями своих поступков.
Однажды утром, когда она собиралась в суд за справкой о принятии документов к производству, в отеле на ресепшн её окликнул администратор.
— Госпожа Соколова? Вам конверт оставляли. Мужчина.
Небольшой простой бумажный конверт, без надписи. Яна взяла его, поблагодарила и поднялась в номер. Сердце почему-то учащённо билось. Вскрыв конверт, она обнаружила внутри пачку купюр. Тысячными рублями. И записку, написанную от руки, корявым, нервным почерком, который она узнала бы из тысячи: «Яна. Это 40 тысяч. Всё, что смог. Больше нет. Не губи брата. Прости. Артём».
Сорок тысяч. Вместо двухсот. Вместе с сотней от Лены — сто сорок. Осталось ещё шестьдесят. Но эти сорок… Он смог «выбить» их? Занять? Продать что-то? Она не знала и не хотела знать. Деньги были в её руках. Они пахли чужой безысходностью и отчаянием.
Она позвонила Егору.
— Мне передали сорок тысяч наличными. От мужа. Что с ними делать?
— Нужно внести на счёт и приложить к делу расписку или заявление о частичном погашении долга, — посоветовал юрист. — Это будет ещё один весомый аргумент в вашу пользу. Деньги возвращают добровольно, осознавая вину. Это хорошо. Но не останавливайте процесс. Пока не вернут всё.
Она поехала в банк, внесла наличные на тот же счёт. Банковский оператор пересчитал купюры машиной, упаковал их в прозрачный пакет. Деньги Артёма теперь лежали рядом с деньгами Лены. И всё равно их было недостаточно.
Вечером того же дня раздался звонок от Лены. Её голос звучал ещё более устало и испуганно, чем в прошлый раз.
— Яна, привет. Это снова я.
— Здравствуйте, Лена.
— Я… я просто хотела сказать, что мы пытаемся найти остальное. Кирилл… он в ярости. Из-за этого заявления в полицию. Его вызывали на опрос. Он говорит, что ты хочешь его посадить. Он теперь вообще не хочет ничего возвращать, говорит, что это ты его довела.
— Я его довела? — не удержалась Яна. — Он украл деньги у умирающей женщины, а я его довела?
— Я знаю, я знаю! — поспешно сказала Лена. — Он не прав. Я это понимаю. Но он не в себе. Он говорит… — она понизила голос до шёпота, — …что у него есть какие-то «друзья», которые могут тебя «убедить» отказаться от иска. Яна, пожалуйста, будь осторожна. Я не хочу, чтобы случилось что-то плохое. Я тебя предупреждаю.
Лёд пробежал по спине Яны. Угрозы переходили на новый уровень.
— Спасибо за предупреждение, Лена. Мои документы и копии заявлений находятся у нескольких человек, в том числе у моего адвоката и в редакции одной газеты. Если со мной что-то случится, они всё обнародуют. Так что пусть его «друзья» хорошенько подумают. И передай ему ещё кое-что: если его тронет хоть волос с моей головы, я не только не отзову заявление, но и напишу ещё десять, в каждую возможную инстанцию. И сделаю так, что даже эти его «друзья» не смогут ему помочь. Поняла?
— Да, — прошептала Лена. — Я передам. Обещаю. И ещё… Я продаю свои украшения. Свадебную цепочку, золотые серёжки, которые мама дарила. У меня может собраться ещё тысяч двадцать-тридцать. Я переведу, как только продам. Не говори Кириллу, пожалуйста.
Яна закрыла глаза. Эта беременная женщина, которой угрожали выкидышем, теперь продавала свои последние ценности, чтобы загладить вину своего мужа-хама. Мир перевернулся с ног на голову.
— Лена, береги себя, — неожиданно для себя сказала Яна. — Вам с ребёнком это нужнее.
— Нет, — твёрдо ответила Лена. — Это долг чести. Вернее, его остатки. Я сделаю это. До свидания.
Яна положила трубку. Угрозы, продажа украшений, конверт с наличными… Всё это было сюрреалистично и чудовищно. Она чувствовала себя заложницей в этой истории, но заложницей, которая взяла в руки оружие.
На следующий день пришло извещение из суда: ходатайство об аресте доли Кирилла в квартире удовлетворено. Судья постановил наложить запрет на регистрационные действия с его ½ долей в квартире по такому-то адресу. Это был первый ощутимый успех. Теперь Кирилл не мог продать или заложить свою часть жилья, не вернув деньги. Его «кров» оказался под угрозой.
Реакция не заставила себя ждать. Вечером позвонила Галина Петровна. Её голос дрожал от неконтролируемой ярости.
— Довольна? Квартиру нашу арестовала! Жилище у племянника моего нерождённого отнимаешь! Да ты ведьма! Бессердечная тварь!
— Галина Петровна, — холодно прервала её Яна, — арестована не ваша квартира. Арестована доля вашего сына Кирилла в его квартире. В той самой, на которую вы с Артёмом давали ему деньги без моего ведома. Это называется обеспечение иска. Чтобы он не мог продать то, что, по сути, куплено на частично украденные у меня средства. Иск о взыскании долга продолжается. Как только долг будет возвращён полностью, арест снимут.
— Да какие долги?! Какие средства?! Ты всё выдумала! — кричала в трубку свекровь. — Мы тебя в семью приняли, как родную! А ты…
— Вы приняли меня в семью, чтобы было кому оплачивать ваши бесконечные кризисы, — резко оборвала её Яна. — Я больше не хочу это слышать. Все вопросы — к моему адвокату.
Она положила трубку и заблокировала номер свекрови. Силы терпеть эти визгливые тирады у неё больше не было.
Наступил день предварительного судебного заседания по иску о взыскании долга. Яна пришла в суд вместе с Егором. Небольшое, душное помещение, стол судьи, места для сторон. Кирилл пришёл один, хмурый и невыспавшийся. Увидев её с адвокатом, он лишь злобно покосился. Артём не явился.
Судья, женщина средних лет с внимательным, усталым лицом, открыла заседание. Егор кратко изложил суть требований, ссылаясь на представленные доказательства: выписки, переписку, факт частичного возврата средств. Кирилл, выступая, пытался всё свести к «семейному займу» и «клевете невестки, которая хочет развести брата с женой». Но когда судья задала прямой вопрос: «Вы знали, что деньги, которые вам перевёл брат, были накоплены его женой для лечения её матери?», Кирилл запнулся и пробормотал что-то невнятное про «не вникал в детали».
Предварительное заседание длилось недолго. Судья назначила основное слушание через месяц, оставив в силе обеспечительные меры и предложив сторонам представить дополнительные доказательства. Выходя из зала, Кирилл поравнялся с Яной и прошипел ей вполголоса, чтобы не услышал адвокат:
— Ты ещё пожалеешь, стерва. Доигралась.
Яна даже не вздрогнула. Она посмотрела ему прямо в глаза.
— Я уже пожалела. О том, что когда-то считала вашу семью нормальными людьми. Иди своей дорогой, вор.
Она развернулась и ушла вместе с Егором. Адвокат проводил её до машины.
— Будьте осторожнее с угрозами, — сказал он. — Если что, сразу фиксируйте и сообщайте мне. Это может пригодиться.
Яна кивнула. Осторожность стала её вторым именем. Она проверяла, не идёт ли кто за ней, не припаркована ли у отеля чужая машина. Она сменила номер в отеле, попросив не выдавать информацию посторонним.
Прошло ещё несколько дней. На её счёт пришёл новый перевод. Двадцать восемь тысяч. От Лены. Сопроводительное сообщение: «От продажи. Больше пока нет. Лена».
Теперь у неё было сто шестьдесят восемь тысяч. Осталось тридцать две.
Однажды вечером, когда она сидела в номере и просматривала документы по разделу имущества, раздался стук в дверь. Тихий, но настойчивый. Сердце ёкнуло. Она подошла к двери, посмотрела в глазок. В пустом коридоре никого не было. На полу у порога лежал ещё один конверт. Такой же простой, как и прошлый.
Она подождала минуту, потом быстро открыла дверь, подняла конверт и заперлась. Внутри были деньги. И снова записка от Артёма: «Последние 32. Всё. Концы с концами. Дальше мне негде брать. Прошу, хватит. Артём».
Он высчитал точную сумму. Он знал, сколько уже перевела Лена. Значит, они общались. Он собрал последнее. «Концы с концами» — это, наверное, означало, что он залез в долги, занял у кого-то под проценты или продал что-то ценное. Колонку? Компьютер? Её это больше не волновало.
Двести тысяч. Полная сумма. Вернулась. Кровью, нервами, угрозами, продажей чужих украшений и, возможно, его собственной финансовой катастрофой — но вернулась.
Она не чувствовала радости. Только глухое, всепоглощающее облегчение. Она немедленно позвонила в клинику, сообщила, что полная сумма будет зачислена завтра, и попросила срочно начать подготовку к операции. Дежурный врач обрадовался, сказал, что свяжется с хирургом, и они составят график.
Потом она позвонила Егору.
— Деньги вернули. Полностью.
— Поздравляю, — в голосе юриста прозвучало искреннее удовлетворение. — Это отличный результат. Теперь нам нужно решить, как поступить с иском. Вы можете его отозвать, поскольку ущерб возмещён добровольно. Или продолжить, чтобы взыскать судебные издержки и моральный вред. И вопрос с уголовным делом…
— Уголовное дело, — твёрдо сказала Яна, — я отзывать не буду. Пусть полиция доводит проверку до конца. Пусть они дадут правовую оценку действиям Кирилла. Иск о долге отзову, как только деньги поступят в клинику. А вот иск о разводе и разделе имущества — продолжу. Там другие требования.
— Понимаю, — сказал Егор. — Это ваш выбор. Я подготовлю соответствующие ходатайства.
Положив трубку, Яна подошла к окну. Внизу текли вечерние огни города. Где-то там был Артём, опустошённый и в долгах. Где-то — Кирилл, зажатый в тисках арестованной собственности и уголовной проверки. Где-то — Галина Петровна, проклинающая её на чём свет стоит. И где-то — Лена, беременная, продавшая свои серёжки, но сохранившая остатки совести.
Она выиграла этот раунд. Она вернула деньги. Она отстояла свою правоту с оружием в руках — юридическим, моральным, психологическим. Но цена победы оказалась непомерно высокой. Она потеряла мужа, семью, веру в справедливость и покой. Она научилась смотреть в глазок, прежде чем открыть дверь, и вздрагивать от незнакомого звонка.
Завтра она отнесёт деньги в клинику. Послезавтра, возможно, позвонят из полиции. А через месяц будет суд по разводу, где она будет делить пополам то, что когда-то строила на двоих.
Она повернулась от окна, её взгляд упал на два пустых конверта, лежащих на столе. Символы капитуляции и отчаяния. Она собрала их, смяла в комок и выбросила в мусорную корзину. Время конвертов и шёпотов в подъездах закончилось. Впереди была только прямая, жёсткая дорога закона. И она была готова идти по ней до конца. Ради мамы. Ради себя. Ради того, чтобы больше никогда не быть той доверчивой Яной, которая могла поделиться пин-кодом от своей жизни.