Сижу, читаю одну научную работу, будущую и там вот такой взгляд на сцену:
Девяностые московская сцена совершила разрыв. Не эволюцию, не трансформацию, а именно разрыв с советским роком, где текст был всем. Ленинградцы сидели в рок-клубе и культивировали слово, москвичи выбрали DIY никаких посредников, никакой государственной опеки, самиздат.
Группы вроде Unconform выпускали кассеты и винил на коленке, смотрели на запад грайндкор, краст-панк, жесткая музыка без лирических отступлений. «Клуб имени Джерри Рубина» функционировал как автономная зона, где деньги не имели значения. Инкубатор для музыки, которая никому ничего не должна.
Straight Edge эра. Отказ от алкоголя и наркотиков это уже не эскапизм восьмидесятых, когда панки бухали от безысходности. Это сознательная биополитика: контроль над своим телом как акт неповиновения. Двойной отказ и от общества, где пьянство норма досуга, и от деградировавших маргиналов внутри движения.
Skygrain запели про самоконтроль нехарактерная для постсовка тема. Затем 210 и Проверочная Линейка довели концепцию до предела: трезвость превратилась в оружие, в условие борьбы. Здоровое тело опасное тело для системы.
К середине нулевых сцену политизировали насильно. Ультраправые начали охотиться на улицах, нейтралитет стал невозможен. Концерты превратились в точки мобилизации. Distemper эволюционировали из беззаботного ска-панка в антирасистский коллектив с массовой аудиторией. What We Feel пошли дальше тексты про полицейский беспредел, благотворительные концерты для репрессированных, прямое смыкание с анархистами.
Сцена раскололась. Хардкор стал политическим инструментом, а концерты территорией столкновения враждующих идеологий.
