На кухне пахло пересоленным супом — я забыла, что плитка греет неровно. Пузырьки в кастрюле хлопали сердито, будто спорили. Я тоже спорила, только уже не с водой.
— Он опять не поздоровался, — сказала я, не глядя на дочь.
— Мам, хватит, — она вздохнула. — Может, не услышал.
— Пять лет “не слышит”? У него слух избирательный, что ли?
Она стояла у окна, ковыряла ногтем подоконник. На улице моросил дождь, стекло мутное, как кисель. Зять в машине ждал, мотор не глушил.
— Егор нормальный. Просто ты…
— Что я?
— Ну… ты иногда начинаешь первой.
— Чем? «Здравствуй»? Это, по-твоему, нападение?
Кастрюлю выключила, ложку положила, но суп бурлит — видимо, привык спорить со мной.
— Мам, я не хочу ссориться, — голос у неё тихий, будто чужой. — У нас дела. Он за мной, понимаешь? На минуту заехали.
— На минуту… — я кивнула. — А я, значит, варила, торопилась, всю кашу из холодильника выкинула, чтоб место освободить.
— Так я же не просила!
— А вот это — обидно. — Я вздохнула, но не тяжело, а как на морозе выдыхают пар.
Зять в дверях появился, не снимая ботинок. Капли с куртки шлёпаются на линолеум.
— А ну проходи, хоть вытяни коврик, — сказала я. — Не видишь, мокро?
Он просто кивнул. Даже не посмотрел. Машина гудит во дворе, открытая дверь, сквозняк, запах мокрой резины.
— Борщ остывает, — тихо сказала я.
— Мы торопимся, — ответил он, будто щёлкнул выключателем.
Тишина. Вышло, что я сама с ним разговариваю.
Дочь быстро накинула куртку, торопливо застёгивая молнию — заела посередине, дёрнула сильнее, ткань треснула.
— Вот, — вырвалось у меня. — Всё у вас через силу.
Она ничего не сказала. Только дверью хлопнула. Сквозняк шуршал по шторам. Суп булькнул.
Через минуту мотор у машины стих. Потом опять завёлся. Потом тишина.
Я подошла к окну. Они сидели, не глядя друг на друга. Зять в телефоне, дочь в стекло. Уехали.
Вечером я сидела на кухне, слушала, как капает с крана — раз в две секунды, точно. Звук раздражал. Секунды шли, а жизнь вроде топчется. Соседи сверху включили стиральную машину, гул пошёл по трубам.
В двери звонок. Три коротких. Подругу Марину сразу узнала.
— Ну что, опять с внучкой не дали пообщаться?
— Даже не предложили зайти.
— А что ты хотела? Сейчас все молодые такие. Главное — чтоб их не напрягали.
Я промолчала. Марина суп попробовала:
— Солоновато.
— Знаю.
— Не бери в голову, — сказала она. — Дети вырастут, поймут.
Я только рукой махнула. Никто ничего не понимает. Всё думают — старуха ворчит.
Утром раздался звонок. Дочь.
— Мам, я к тебе вечером заеду. Без него.
Голос напряжённый, будто хочет, но боится.
— Что случилось?
— Поговорим.
Весь день ходила по квартире, как по чужой. Слышала, как половицы скрипят под каждым шагом. Замок в дверце заедает, ящик на кухне не открывается, лампочка в прихожей моргает — всё мелочи, а вместе такой хор раздражения, будто жизнь устраивает репетицию скандала.
К вечеру похолодало. Ветер, дождь уже не моросил — просто бил в окно. Я поставила чайник. Села. Смотрю на часы: семь. Половина восьмого. Восемь. Телефон молчит.
В девять позвонили. В дверь, не в звонок. Стук глухой.
Открываю — он.
Зять. Один.
В куртке, с каплями на волосах, в руках пакет.
— А где она? — спрашиваю.
— Там… останется пока. — Он говорит спокойно, глядит в щель между мной и стеной. — У вас свет горит.
— И что? У меня всегда горит.
— Можно войти?
— Зачем?
Он держит пакет — цветы в целлофане, мокрые, лепестки мятие.
— Просто… хотел поговорить.
Запах сырости и бензина от него. Вода с куртки капает на пол.
— В ногах вытирай. Или стой, раз пришёл.
Он поставил букет на стол, рядом с миской. Лепестки прилипли к клеёнке.
— Она плачет. Я не понимаю, из-за чего.
— Из-за тебя, может?
— Я же ничего такого…
— Вот именно.
Он помолчал. Потом вдруг сказал:
— Она думает, я тебя не уважаю. А я просто… не знаю, как себя вести. Я не из тех, кто здоровается... первым. У нас в семье — как-то не принято. Без злого умысла.
Я молчала. Смотрела на эти жалкие мокрые цветы.
— Пять лет без злого умысла — это, конечно, достижение.
Он хотел что-то сказать, но чайник зашипел, и звук стал громче его голоса. Выключила плиту. Поставила чашку перед ним.
— Пей, раз пришёл.
Он кивнул, но не притронулся.
— Она просила, чтобы я извинялся, — сказал вдруг. — Я сказал, не буду. Не из гордости. Просто не понимаю, за что. Я ведь ничего плохого не сделал.
— Да никто уже не верит в плохое и хорошее, — сказала я. — Все теперь просто делают вид, что всё нормально.
Он посмотрел на меня, будто впервые человек перед ним, а не раздражитель.
— Знаете, я думал, вы меня ненавидите.
— Нет, — ответила я. — Просто не вижу смысла.
Он крутил чашку в руках, слушал кран — капает и капает. Потом поднялся.
— Она останется у подруги на пару дней. Я не хочу, чтобы вы волновались.
— А я зачем должна волноваться?
— Ну… вы мать.
— Вот это и плохо. Мать всегда волнуется, даже когда не должна.
Он кивнул. Постоял. Вроде собирался уйти. Но не ушёл.
— Иногда, — сказал тихо, — вы похожи.
— Кто?
— Вы и она. Только вы не замечаете.
Я хотела ответить, но не успела. Замок на двери снова заело, пока он уходил. С трудом хлопнул. Сквозняк сразу выдохнул из прихожей — будто дом вздохнул.
Час сидела на кухне. В комнате стемнело, но лампочка не горит — перегорела, видно. В телефоне тишина. Захотела позвонить дочери — не стала. Пускай.
Взяла букет, вытащила из целлофана. Пахнет бензином и мокрой упаковкой, а не цветами.
Поставила в банку из-под огурцов. Вода мутная, как ноябрь.
В этот момент за окном фары.
Свет по стенам, шаги на лестнице. Сначала тихо, потом быстрее. Звонок.
Дочь. Лицо белое, губы в шелушении, глаза блестят как будто простыла.
— Мам… можно я останусь на ночь? — тихо.
— А он?
— Потом скажу.
— Ссорились?
— Нет… просто больше не могу.
Она прошла в комнату, села к стене. Куртка мокрая, пар из волос. Я принесла полотенце.
— Хоть переоденься.
— Потом.
Она смотрела на окно, где отражались огни машины во дворе.
— Он там стоит, — сказала я.
— Знаю. Ждёт.
— Пойдёт или так будет дежурить?
Она не ответила.
— Я не выходила к нему, — сказала вдруг. — Просто взяла ключи и ушла. А он… даже не пошёл следом.
— Правильно. Пускай посидит.
— Мам, ты думаешь, я зря за него держалась?
— Думаю, что каждый держится за своё.
Она села за стол. Молчит. В чай глядит, пар еле клубится.
И вдруг говорит:
— Знаешь, он мне сказал, что ты его боишься.
— Я?
— Да. Что ты просто не умеешь выражать слабость. Поэтому нападаешь.
Я засмеялась. Так тихо и коротко, будто воздух выдернули.
— Бояться его… вот чего не хватало.
Она не улыбнулась. Смотрит в чашку, будто там ответ.
И тут я услышала — шаги за дверью. Тихие, осторожные. Потом звонок. Один, короткий.
— Не открывай, — сказала я.
Она встала. Рука дёргается к ручке.
— Пусть уйдёт, — повторила.
— Мам...
Дверь заскрипела.
Я не двинулась. Слышно, как замок цепляется, будто кто-то пробует ключ.
— Мам, он… он не должен был прийти.
— В смысле?
Она побледнела. Взяла сумку, достала что-то маленькое, чёрное, гладкое. Ключи? Нет. Флешка.
— Это не ему дали. Это случайно попало… — начала, но договорить не успела.
Замок провернулся.
Дверь открылась.
И на пороге — не он.
В дверях стоял мужчина лет сорока, в куртке без опознавательных знаков, с лицом уставшим и будто нейтральным. Не зять. Не сосед.
Дочь вскочила, пальцы на флешке напряглись.
— Спокойно, — сказал он. — Мне только поговорить.
— С кем? — спросила я. — Ошиблись дверью.
Он отступил на шаг, глянул на площадку, будто проверял, кто ещё слышит.
— Нет, не ошибся. Вы — Лидия Сергеевна?
— И что?
— Тогда вы имеете кое-что, что мне нужно.
Дочь резко закрыла ладонью флешку, спрятала за спину.
— Уходите, — сказала.
Он выдохнул. — Я не собираюсь никому делать плохо. Просто отдай — и всё. Никто не пострадает.
Пауза тянулась. Гул стиралки у соседей стал громче, словно под металлом.
— Что это? — спросила я, не глядя на дочь.
— Ошибка, — тихо ответила она. — Он... Егор... Попросил отнести. Я не знала, что внутри.
Мужчина шагнул ближе. — Времени мало. Отдайте мне, и всё закончится.
Я подняла руку.
— Ещё шаг — и я позвоню куда надо.
Он усмехнулся.
— Куда? В милицию? Их уже давно нет, Лидия Сергеевна.
Дочь подошла к окну. За стеклом стояла синяя машина Егоровская, фары тусклые, мотор не работает.
Она обернулась:
— Он же сказал, что вернётся утром...
Мужчина отреагировал взглядом.
— Значит, вы не с ним. Хорошо. Тогда избавьтесь от флешки. Сегодня. Сожгите, утопите, как хотите. Но пусть никто не увидит содержимого. Ни вы, ни он. Ни она. Поняли?
Я молчала. Он постоял пару секунд и ушёл. Замок скрипнул, дверь захлопнулась.
***
Пять минут мы сидели, слушали, как по подоконнику стучит дождь. Дочь держала флешку в ладони, будто боялась разжать.
— Что ты в это влезла? — спросила я. — Я не понимаю.
— Я тоже. Он сказал, это ничего. Просто файлы для работы. Я должна была отдать кому-то через день… А потом пропали звонки, номера, всё.
— Почему он не сам?
Она пожала плечами.
— Потому что я ему верила.
Я пошла к плите, налила чай — рука дрожала. Обычная кружка с трещиной, надпись "Лучшие мамы — как борщ: со временем только вкуснее".
Поставила перед ней.
— Выпей. И подумай. Сама решай, но не тяни.
Она отпила, поморщилась. Чай остыл.
— Мам, — вдруг сказала. — А если он… не тот, за кого себя выдаёт?
— Поздно проверять. Пять лет живёте.
— Я ведь не знала… Он меня никуда не водил, друзей не показывал, всегда говорил — "работа".
— Все сейчас на работе, — сказала я. — Только не у всех потом мужчины в дверях стоят и флешки ищут.
Она нервно засмеялась, но быстро замолкла.
— Может, выкинем? — предложила я.
— А если потом скажут, что я что-то знала?
— Пусть говорят. Главное — без глупостей.
Мы положили флешку в банку из-под чая и спрятали в тумбу под мойкой, где старые тряпки и застрявший ёршик.
***
Дочь уснула на диване. Я сидела рядом, слушала холодильник — гудит, будто переживает за кого-то. На улице промозгло, фонари моргают, короткий день закончился раньше времени.
Ближе к полуночи телефон мигнул. Сообщение — от него.
*"Не открывай никому. Я объясню всё утром."*
Я не ответила. Стерла.
***
Утром он пришёл. Не звонил. Просто стоял у двери, когда я вышла выбросить мусор. Щетина трёхдневная, запах сигарет, голос охрип.
— Можно войти?
— Нет.
— Там флешка. Мне надо.
— Мне сказали, её нужно уничтожить.
Он замялся.
— Кто сказал?
— А ты сам-то кто?
Молчание.
— Егор, — сказала я. — Я ведь не слепая. Ты чужой человек. Всегда был.
— Я... не хотел, чтобы всё так.
— А как? Чтобы твоя жена, моя дочь, носила что-то, чего не должна видеть?
Он подошёл ближе, тихо:
— Вы не понимаете. Это может всех нас...
— Нет. Я всё понимаю, — сказала я. — Но кончилась твоя власть. Над ней, надо мной — тоже.
Из квартиры донёсся звук. Скрипнула дверь, шаги тихие. Дочь вышла, волосы растрёпаны.
— Мам…
Она увидела его. Глаза сразу влажные.
— Ты зачем пришёл?
— Надо забрать... — он указал глазами на кухню.
— Ничего не получишь, — сказала я.
Он шагнул — и тут дверь лифта хлопнула. Из лифта вышел тот мужчина, ночной. Без куртки, в куртке уже другая курьерская форма, но лицо то же.
— Доброе утро, — сказал он спокойно. — Разговор на минуту.
Егор поморщился.
— Что, опять ты? Я всё верну, только дай поговорить с женой.
— С ней потом, — ответил тот. — Сейчас — флешка.
Дочь прижала ладонь к карману.
— Я не дам.
— Тогда вам обоим придётся куда-то поехать, — сухо произнёс он. — Вопрос решим на месте.
Я шагнула между ними:
— Никто никуда не поедет. Это мой дом.
Мужчина посмотрел на меня и покачал головой, будто жалея.
— Вы даже не знаете, что удерживаете.
— И знать не хочу.
Он усмехнулся.
— Тогда готовьтесь — за вами придут другие.
Повернулся и пошёл к лестнице. Егор метнулся за ним — но тот исчез, будто растворился в тусклом свете.
***
Вечером мы сидели, не включая свет. Я хотела сказать дочери собрать вещи, уехать. Она сказала:
— Мам, если всё правда, то убежать не поможет. Если нет — тем более.
— Тогда хоть скажи, что внутри.
Она вынула флешку, положила на стол.
— Откроем вместе?
— Лучше не надо.
— Поздно "не надо".
Она вставила в ноутбук.
Экран вспыхнул. На секунду — чёрный фон и одно слово: *"Сохранено"*. Потом всё погасло.
Компьютер зашипел, запахло палёной пластмассой. Вилка из розетки выпала сама.
— Мам, что это? — шёпотом.
— Я не знаю, — сказала я.
Мы сидели, слушая, как по батарее пробегает воздух, как будто кто-то смеётся — глухо, через металл.
Телефон зазвонил. Не моего номера, не её. Просто набор цифр без имени.
Дочь коснулась экрана.
— Может, он?
— Не бери.
Но она нажала "принять".
Молчание. Потом — голос, хриплый, чужой:
— Вы зря открыли.
Связь оборвалась.
Мы смотрели на экран. Он мигал бледным светом.
А потом ноутбук сам снова включился. На чёрном фоне появилась папка — дата сегодняшняя, и файл с её именем.
— Мам, это же…
— Не трогай.
Но курсор сам поехал. Открыл.
Фото.
Она. Я. Егор. Марина. Все — сняты через окно кухни, изнутри.
— Мам, это же вчера...
И внизу на снимке — ещё одно лицо. Мужчина из подъезда. Смотрит прямо в камеру, как будто ждал.
В этот момент за стеной что-то упало. Стук, потом — чьё-то дыхание.
Я встала, подошла к двери. Прислушалась.
Тишина. Только капли с подоконника.
Повернула замок — не двигается. Заело опять.
И вдруг снаружи — глухой голос:
— Лидия Сергеевна, откройте. Мы только объяснить.
Я посмотрела на дочь. Она бледная, трясёт головой.
— Не открывай.
— Попробуй не открыть, — сказал тот же голос, ближе.
Ручка дёрнулась.
Дважды.
Трижды.
Стекло в окне затрепетало от ветра. Или не от ветра.
И тогда из кухни — короткий треск: ноутбук вспыхнул снова, и на экране появилось: *"Запускается передача данных..."*
А потом — тишина.
Полная.
Конец.***