— 70 лет. Прошептала Вера Алексеевна, глядя на себя, в потемневшее зеркало старого трюмо.
70 лет, а чувствую себя так, словно жизнь только вчера началась и уже закончилась.
Часы на кухне пробили шесть утра. В доме царила та особенная тишина, которая бывает после бурных мужских посиделок, тяжелая, пропитанная запахом табака и недосказанности.
Станислав храпел в спальне, раскинувшись по всей кровати, как будто даже во сне, заявлял свои права на каждый сантиметр пространства.
Вера Алексеевна включила чайник и достала из буфета старую жестяную коробку с фотографиями.
47 лет назад она спрятала туда свои самые дорогие снимки, когда Станислав в очередной раз назвал ее сентиментальность бабским слабоумием. С тех пор открывала эту коробку только в дни рождения, как другие открывают шампанское.
Господи, какая же я была красивая, усмехнулась она, разглядывая черно-белую фотографию 30-летней давности.
На снимке молодая учительница литературы стояла рядом с выпускниками, и в её глазах светилась такая уверенность в завтрашнем дне, что нынешней Вере Алексеевне стало больно. Пальцы сами собой потянулись к диплому с красной печатью, с отличием, как она гордилась этими словами когда-то.
А вот и грамоты за педагогический труд, благодарственные письма от родителей учеников.
Дорогая Вера Алексеевна, спасибо вам за то, что научили нашего Сашу любить Пушкина.
— Зачем тебе эта школа? Дом важнее. Эхом отозвался в памяти голос Станислава 30-летней давности.
— Что ты там, звезд с неба хватаешь? Копейки получаешь, а нервы мне треплешь своими учениками.
Тогда она ещё пыталась спорить, объяснять, что работа — это не только деньги. Что дети её любят, что она даёт им что-то важное.
Но Станислав умел настоять на своём. Умел так посмотреть, так сказать, что споры казались бессмысленными, а собственные желания — эгоистичными прихотями.
Вера Алексеевна отставила чашку с остывшим чаем и начала доставать из холодильника продукты для праздничного стола.
15 человек, вся любящая семья, соберется сегодня, чтобы отметить её юбилей.
Она знала этот ритуал наизусть — придут, поедят, поговорят о своих делах, а потом разъедутся по домам, оставив её убирать грязную посуду и ждать следующего праздника.
В кошельке лежали последние три тысячи, всё, что осталось от пенсии, после оплаты коммунальных услуг.
Вера Алексеевна пересчитала купюры, говядина на вторые блюда, красная рыба для салата, торт.
На лекарства от давления не хватит до следующей пенсии, но разве можно встретить гостей пустым столом.
— Мам, это ты? — раздался сонный голос Виктора из трубки.
Вера Алексеевна даже не заметила, когда зазвонил телефон.
— Да, сынок. С днём рождения меня, не удержалась от легкой иронии.
— А, да, конечно. С днём рождения.
В голосе сына послышалась натянутая весёлость.
— Слушай, мы с Инной приедем, но недолго. У нас планы на вечер, понимаешь? Ресторан забронирован, не можем же мы подвести.
Подвести ресторан нельзя, а собственную мать в день семидесятилетия, можно.
Вера Алексеевна кивнула в трубку, хотя Виктор её не видел.
— Конечно, дорогой. Я понимаю.
— Ну, ты не обижайся там. Зато придем прилично одеты, покажем уважение к юбилярше. Рассмеялся Виктор.
Уважение, подумала Вера Алексеевна, кладя трубку. Какое же это странное слово в устах человека, который последние десять лет относится к ней как к бесплатной домработнице.
В половине десятого позвонила Людмила.
— Верочка, родная, с праздником тебя. А знаешь, я тут мимо твоего дома вчера проходила, так твой Станислав в сарае что-то прятал.
Такой довольный был, хихикал как мальчишка. Не готовит ли он тебе сюрприз?
Вера почувствовала, как что-то холодное шевельнулось в груди.
Станислав и сюрпризы — понятия несовместимые.
За 47 лет брака он ни разу не подарил ей ничего, что было бы выбрано с любовью. Обычно его подарки носили практический характер и сопровождались лекциями о женских обязанностях.
— Не знаю, Люда. Может быть.
— А в глазах у него такой блеск был. Как у кота, который сметану украл. Ты осторожней, Верочка.
После разговора с подругой, тревога поселилась в доме, как нежеланный гость.
Станислав проснулся около полудня, позавтракал молча и снова потопал в сарай. Оттуда доносились какие-то возня, стук, а потом его довольное хихиканье.
— Стас, что ты там делаешь?Осмелилась спросить Вера.
— Не твое дело.
Рявкнул он, но в голосе слышалось предвкушение.
— Увидишь. Все увидят.
Вера Алексеевна нарезала салат и думала о том, что жизнь — странная штука. В детстве ей казалось, что к семидесяти годам человек обязательно становится мудрым и что накапливается какая-то особенная жизненная валюта, опыт, которым можно расплачиваться за покой и уважение.
Но что накопила она? Умение молчать, когда хочется кричать. Навык улыбаться, когда душа плачет.
Талант растворяться в чужих потребностях так полно, что собственные желания стали казаться чем-то неприличным.
— Вера.
Загремел голос из гостиной.
— Где мои тапочки?
Вера Алексеевна принесла тапочки и посмотрела на мужа внимательно. Когда именно он превратился из того молодого инженера, которого она влюбилась, в этого брюзжащего, требовательного человека, который считает её своей собственностью.
И когда она сама превратилась из яркой, думающей женщины, в бессловесную тень.
Может быть, подумала она, возвращаясь на кухню, что в 70 лет уже поздно что-то менять. Может быть, нужно просто принять то, что есть, и дожить оставшиеся годы в тишине. Но что-то внутри, какая-то маленькая, но упрямая искорка, шептала, а может быть, как раз самое время начать жить для себя.
Часы показывали три дня. Скоро начнут съезжаться гости.
Вера Алексеевна поправила прическу, надела лучшее платье и приготовилась к ещё одному дню, когда она будет главным героем праздника, но останется совершенно невидимой для всех, кто придет её поздравлять.
За окном хмурилось мартовское небо, и в воздухе чувствовалось приближение чего-то неотвратимого, как перед грозой, когда природа замирает в ожидании первого удара грома.
— Мам, пробки, сама понимаешь. Виктор ворвался в дом с той особенной энергией человека, который опоздал и готов свалить вину на весь мир.
За ним, покачиваясь на шпильках, плыла Инна в платье цвета фуксии, которое казалось кричащим даже для дискотеки.
Вера Алексеевна взглянула на часы. Половина седьмого.
Гости должны были прийти в четыре, стол давно остыл, а она потратила последние два часа, переживая, что с ними что-то случилось.
Глупая привычка матери — волноваться за тех, кто о тебе думает в последнюю очередь.
— Конечно, дорогой. Проходите, садитесь, произнесла она, и в собственном голосе услышала ту покорную интонацию, которая накапливалась десятилетиями, как осадок на дне старого чайника.
Инна даже не сняла туфли, сразу направилась к серванту и принялась рассматривать фарфоровый сервиз, доставшийся Вере Алексеевне от бабушки.
— Ой, а антикварный сервиз всё ещё цел? — протянула она, осторожно переворачивая чашку и ища клеймо мастера. Дорого стоит сейчас, я на аукционе видела похожий. Тысяч за сорок ушёл.
В этих словах была какая-то особенная жестокость, не прямая, а словно случайная, что делало её ещё болезненнее.
Инна говорила о семейных реликвиях так, как говорят о товаре на барахолке, и в её глазах мелькала та алчная оценка, которую Вера Алексеевна научилась различать с первого взгляда.
— Мам, а где ты почту складываешь? Виктор уже рылся в комоде около телефона.
— У тебя тут банк что-то прислал, я посмотрю, может важное.
— Виктор, это моя корреспонденция, попыталась возразить Вера Алексеевна, но сын даже не обернулся.
— Мам, ну что ты как маленькая? Я же о твоих интересах забочусь. А вдруг там что-то срочное?
Виктор просматривал письма с той деловой сосредоточенностью, с которой ревизор изучает отчеты.
Время от времени он откладывал какие-то конверты в отдельную стопку, и Вера Алексеевна с тревогой замечала, что это были именно банковские уведомления.
— Станислав. Позвала она мужа. Гости приехали.
Станислав появился из своего логова, с видом человека, который только что получил приятную новость. В его походке была какая-то театральная торжественность, а в углах рта играла едва сдерживаемая улыбка.
— Ага, наконец-то. Он обнял сына так крепко, словно не видел его годами, хотя Виктор заезжал каждую неделю за деньгами.
— Проходите, проходите. Сегодня особенный день. За следующие полчаса собрались остальные гости, родственники и соседи, которые приходили на все семейные торжества больше по привычке, чем по любви. Дом наполнился говором, смехом и запахом дорогих духов, но Вера Алексеевна чувствовала себя как актриса, играющая роль в спектакле, сюжет которого ей не нравился.
— Вера! — заорал Станислав, едва все расселись за столом. Где соль? Как можно подавать мясо без соли?
— Соль на столе, дорогой, — тихо ответила она, указывая на солонку, в двух шагах от него.
— А салфетки где?
— Вера!— Принеси салфетки.
Салфетки тоже лежали на столе, в красивой салфетнице, которую Вера Алексеевна специально поставила в центр.
Но Станислав наслаждался возможностью командовать женой на глазах у гостей, а гости привыкли к этому спектаклю, так же, как привыкают к фоновой музыке в ресторане.
Вера металась между кухней и столом, приносила то хлеб, то горчицу, то ещё что-то, хотя всё уже стояло на своих местах.
Каждый раз, проходя мимо, она ловила обрывки разговоров, и с каждым обрывком что-то болезненно сжималось в груди.
— Тётя Вера, Инна обратилась к ней с той слащавой заботливостью, которая хуже открытой грубости, вы так похудели.
Наверное, экономите на еде для себя? Это неправильно в вашем возрасте, нужно полноценно питаться. В этих словах был яд, разлитый в меде.
Инна знала о финансовом положении свекрови, Виктор наверняка делился семейными подробностями, и сейчас с садистским удовольствием тыкала на больное место.
— Я в порядке, спасибо, ответила Вера Алексеевна, и ей показалось, что собственный голос доносится откуда-то издалека.
Странно, она была главной героиней этого вечера, именинницей, юбиляршей, но никто даже не подумал её поздравить. Разговоры текли вокруг неё, как вода вокруг камня, о работе, о ценах, о планах на лето.
Вера Алексеевна существовала в этом пространстве только как принести, убрать, подогреть, налить.
— Слушайте, а я тут машину приглядел, Виктор закурил прямо за столом, не спросив разрешения.
Лексус, почти новый. Хозяин срочно продает, можно сбить цену. Правда, денег маловато, но думаю, мама поможет. Она же понимает, сыну нужен надежный транспорт.
— Конечно поможет, подхватил Станислав. Куда ей деваться? Мы ей всю жизнь обеспечили.
Вера Алексеевна поставила на стол последнее блюдо и села на свободный стул в углу, как гость на собственном дне рождения.