— Ну, так что, Галя, подпишешь или опять начнёшь тянуть резину?
Он стоял в дверях кухни, прислонившись к косяку, в руках — стакан чая без блюдца. Его голос был спокойный, почти ленивый, но под этой спокойностью чувствовалось что-то острое. Галина взяла ручку, посмотрела на лист. «Соглашение о разделе имущества».
— Тут квартира, — тихо сказала она. — Но ведь...
— Но ведь она была моя, — перебил он. — До брака. Я же не зверь — оставляю тебе.
Он сказал это будто бы одолжение делал. Галина чуть опустила глаза, заметила: на плите остывает сковорода, подгоревшие котлеты пахли гарью.
— А алименты? — спросила она.
— Алименты? — он усмехнулся и сделал глоток. — Ну, Галь, не смеши. У нас ребёнок взрослый, восемнадцать. Расслабься.
Он вышел, оставив запах дешёвого одеколона и недопитый чай.
Она присела на край стула. Сквозняком хлопнула форточка, где-то наверху заскрипели половицы. В голове звенела тишина. Кран капал. Проклятый капает уже неделю, а вызвать слесаря всё руки не доходили.
Галина поднялась, сняла сковороду со плиты и выкинула котлеты в раковину. Захотелось плакать, но не от обиды — от усталости. От того, что даже её кухня как будто не её. Всё казалось чужим — от плитки до окна.
Она надела халат, села к окну. На улице моросил дождь, асфальт тянул серыми бликами. Мелькнула мысль: «Ещё немного — и эту квартиру продаст, скажет, долю попросит». Он был из тех, кто не забывает ни копейки.
Вечером позвонила подруга Нина.
— Галь, ты чего голоса у тебя нет? —
— Да так. Развод оформили... формальности остались.
— Он тебе хоть что оставил?
— Квартиру. Говорит, алименты можешь не ждать.
— Вот гад. Прости, но гад.
— Да бог с ним. Я привыкла.
Она улыбнулась, но глаза остались пустыми.
— Галь, ты вроде сильная, но не железная. На днях зайду, ладно? Хлеб привезу с рынка, там свежий.
Когда разговор закончился, Галина выключила свет и постояла в темноте. Телевизор в соседней квартире бубнил новости. На кухне пахло пригорелым маслом.
Утром она пошла на работу — старая бухгалтерия при ЖЭКе. Комната холодная, батареи еле теплые. Бумаги, счета, квитанции. Всё одно и то же.
— Галина Николаевна, вы в порядке? — спросила молодая девочка из соседнего стола.
— В порядке, — сухо ответила она. — Просто ночь не спала.
Зачем сказала? Девчонке ведь всё равно, у той на уме айфоны и кофе без сахара.
Ближе к обеду пришёл курьер с конвертом. Без подписи, без обратного адреса. Внутри — копия нотариального письма. Квартира действительно записана на неё. Но внизу — примечание: «При продаже прошу вернуть сумму первоначального взноса — 300 тысяч рублей».
Галина сжала бумагу. Вот оно. Он и квартиру «оставил», и петлю повесил.
Вечером зашла соседка Мария Ивановна. Сидит, чай пьёт, рассуждает:
— Вы всё правильно делаете, Галя, не переживайте. Бог видит, кто прав.
Галина только кивнула. Бог — видит, но на почте квитанции не оплачивает.
Она пошла в магазин, пока не стемнело. У подъезда мокрые листья, пахнет сыростью, валенки по лестнице шумят — кто-то тащит мешок картошки. Лифт, как обычно, не работает. Галина поднялась пешком, раз десять обругала себя за лишние килограммы и за то, что опять забыла перчатки.
На кухне был тот же запах. Она разложила продукты, включила телевизор — там шёл сериал про богатых и несчастных. Поставила чайник, телефон завибрировал.
Сергей.
— Да?
— Галь, я тут подумал… Ты бы аккуратней с квартирой. Там документы, всё же, сложное. Не забудь, что взнос был из моих.
— Не забуду.
— Ну и славно. Я же по-доброму. Без суда.
Она отключила. По-доброму. В его "по-доброму" всегда было что-то липкое.
Чай остывал. На подоконнике склад коротких чеков и квитанций — как слоёный пирог её жизни. На холодильнике записка: «Позвонить сантехнику». Всё, как всегда.
На следующий день на работе Галина не выдержала. Бумаги дрожали в руках, цифры прыгали.
— Галина Николаевна, вы бы сходили домой, отдохнули, — сказала начальница.
— Да не, дожму уж день.
Но домой она не пошла. После обеда завернула в банк. Очередь, пахнет хлоркой и мокрыми куртками. Когда подошла её очередь, она достала документы.
— Хочу узнать остаток по ипотеке 2008 года.
Девушка за окошком полистала бумаги.
— А вы, простите, в браке тогда были?
— Да.
— Тогда вижу… часть средств муж перечислял из собственного счёта, но в общей сумме — ноль задолженности. Квартира полностью ваша. Никаких долгов.
Галина стояла и слушала, как будто ей сообщили диагноз, только приятный.
— То есть никаких возвратов не требуется?
— Нет, конечно. Всё полностью закрыто.
Вышла на улицу. Дождь кончился, воздух пах мокрым асфальтом. Хотелось смеяться и плакать.
Вечером снова позвонил Сергей.
— Ты не забыла?
— Что именно?
— Ну, про триста тысяч. Мы же договаривались.
— Документы говорят, не договаривались.
Пауза. В трубке звякнула ложка, он, видимо, ел.
— Галь, не начинай. Я по-хорошему.
— А я — по документам.
Щёлкнула отбой. Он перезванивать не стал.
Ночью Галина долго не спала. В голове крутились варианты — пойдёт в суд, пожалуется, будет угрожать. Он всегда умел найти, куда надавить.
А утром, когда собралась на работу, увидела: под дверью лежит сложенный пополам лист. Без конверта. Почерк Сергея.
«Если не подпишешь соглашение, узнаешь, что значит по-настоящему потерять всё».
Руки задрожали. Она села прямо у двери, лист прилип к пальцам.
Кофе остыл в кружке. В шкафу гул стиральной машины. На стене потрескалась плитка, будто нервно улыбнулась.
Она перевела взгляд на окно. У подъезда стояла его машина. Движка не глушил. Просто сидел и ждал.
Галина прижала к себе халат, чтобы не дрожать. Подумала: «Интересно, чего он хочет добиться? Чтобы я сдалась или чтобы я испугалась?»
Она набрала его номер. Три гудка — и голос:
— Ну что, поняла? Говорить будем или нет?
Её голос сорвался, как нитка:
— Приходи. Только попробуй войти.
И она повесила трубку.
Машина всё ещё стояла у подъезда. Дворник прошёл мимо, кивнул, махнул метлой. Галина подошла к двери, закрыла на три замка. Сердце стучало громко, будто кто-то барабанил изнутри.
"Что, если он решит..." — мысль не закончилась. Из кармана упал телефон, экран погас.
Где-то наверху скрипнули шаги. Или это не шаги?
Темнота за окном сгустилась.
Она стояла и слушала.
Ночь прошла будто в одну длинную секунду. Она то засыпала, то вскакивала, вслушиваясь — не подошёл ли.
Но к утру машина исчезла. Под окном остался только след от шин — две чёрные полосы на грязном снегу.
Галина заварила кофе, но он быстро остыл. В квартире стояла тяжёлая тишина. Хотелось хоть какого-то звука — чтобы понять, что мир ещё живёт.
Старый будильник на подоконнике тикал громко, почти издевательски.
На работе она старалась не думать. Цифры спасали — ровные, бесстрастные, с ними проще, чем с людьми. Но в обед позвонила Нина.
— Галь, ты там живая? Я вчера тебе писала.
— Я видела. Всё нормально.
— У тебя голос странный.
— Нина, не начинай. Вечером расскажу, ладно?
После работы она действительно к ней зашла. Нина встретила у двери в цветастом халате, запахло пирогами и валерьянкой.
— Садись, рассказывай.
Галина достала из кармана сложенный лист.
— Он это под дверь подкинул.
Нина пробежала глазами.
— Вот подлец. И что делать будешь?
— Не знаю. Не хочу скандалов, но и уступать не собираюсь.
— А если начнёт давить?
— Тогда посмотрим.
Нина молча поставила чай. На окне запотело стекло, за ним прятался тусклый январь.
— Ты не бойся, — мягко сказала подруга. — Он кормится твоим страхом. Раз видит, что ты дрожишь — значит, ещё имеет власть.
— Я и не дрожу, — сказала Галина тихо, но руки всё равно дрожали.
Вечером, вернувшись домой, она проверила дверь — три замка, цепочка, всё на месте. И всё же тревога подкрадывалась, как сквозняк из-под подоконника.
На третий день пришло письмо. Официальное, с гербовой печатью.
«Уведомляем вас о возобновлении процедуры раздела совместно нажитого имущества. Истец: К. Сергей Андреевич.»
Галина читала несколько раз, не верила глазам. Он подал, несмотря на свои “по-доброму”.
Сил не было даже злиться. Она просто пошла на кухню, налила воды, но вместо воды — горечь. Всё внутри будто застывало.
Позвонила юристу, которого ей посоветовала коллега.
— Приходите завтра с документами, — ответил ровный женский голос. — Разберёмся.
Утром город утонул в тумане. Галина шла осторожно по гололёду, чувствуя, как стучат каблуки. В голове одно: «Не дать себя сломать».
Юрист оказалась молодой, в очках и сером свитере. Говорила уверенно, без суеты:
— У вас всё чисто, — перелистывала бумаги. — Выплата ипотечная зафиксирована, дом куплен до брака — не считая пары платёжек, которые не влияют. Если он будет настаивать, обернём всё против него.
— Вы уверены?
— Абсолютно. И вот вам мой совет: не бойтесь. Боится он.
Галина впервые за много недель почувствовала, будто вместо воздуха — кислород.
Дома позвонил Сергей.
— Поняла, что зря упираешься?
— Я была у юриста.
— А я думал, ты умнее.
— А я думала, ты порядочнее.
Повисла пауза. Потом послышался смешок.
— Ладно, Галь. Играй. Посмотрим, кто кого.
Телефон отключился.
К вечеру она не выдержала — пошла к почтовым ящикам. Хотелось подышать, размять ноги. На лестничной клетке — запах мокрой шерсти, кто-то сушил собаку.
И рядом с её дверью, на коврике, лежал свёрток.
Газета, аккуратно перевязанная резинкой. На ней фломастером: «Открой».
Внутри — фото. Её и сына, сделанное двадцать лет назад в парке. И подпись внизу: «Всё, что у тебя есть — из-за меня».
Галина долго сидела, глядя на снимок. Откуда он взял старое фото? Ведь альбомы у неё.
Значит, заходил. Когда? Как?
Подняла взгляд — почтовая дверь в квартиру чуть отогнулась.
За ней шевельнулась тень.
— Кто там? — голос сорвался.
Тишина.
Минуту стояла, слушала дыхание за дверью. Потом слышится шаги вниз, медленно, по лестнице. Она метнулась к глазку.
Сергей.
Галина сжала зубы. Позвонила Нине дрожащими пальцами.
— Он был здесь. Только что.
— Боже, Галь! Звони участковому!
— Не хочу. Пока нет повода.
Она прислонилась к двери. Стена холодная. В квартире запах кофе, который всё ещё стоял со вчерашнего утра. На плитке маленькая трещина — будто шрам.
Ночью заснуть не удалось.
Она достала альбом, раскрыла старые фотографии. Сергей, сын в детстве, дача, сапог в грязи, жареная картошка. Всё казалось чужим, как из жизни других людей.
На последней странице — листок. Почерк Сергея. Старое письмо, забылось на годы.
«Галь, если что-то случится, знай: я всегда всё рассчитал».
Эта фраза прожгла её до костей.
Значит, не случайно. Всё — с первых же дней. Расчёт, контроль, долг, квартира, власть.
Она встала, подошла к окну. На улице снова стояла его машина.
В этот раз он не пытался прятаться. Просто сидел и смотрел на её окна.
Галина взяла телефон, набрала номер Нины.
— Он опять здесь.
— Господи, Галь… Может, тебя к нам пока?
— Нет. Я устала убегать.
Она выключила свет, осталась в темноте. И вдруг поняла: страх ушёл. Осталась злость и ясность.
Она достала из шкафа старую папку с квитанциями, банковскими выписками, конвертами. Всё — за двадцать лет.
Села за стол, включила лампу.
— Хочешь игру — будет игра, — прошептала.
Всю ночь сортировала бумаги, находила копии переводов, записи с отметками. И вдруг заметила нестыковку. В платёжке за первый год — не его подпись. Подпись подделана.
Сердце ударило так, что даже чайник на плите вздрогнул.
Фальшивая подпись значила одно — обман. Всё переворачивается.
Теперь уже за ним будет бегать суд.
Утро встретило розовым светом и тишиной. Машина у подъезда исчезла.
Галина аккуратно сложила бумаги в папку, надела пальто, застегнула молнию и вышла из дома. Впереди — юрист, заявление, суд, новая жизнь.
На улице промозгло, но ей впервые за долгое время было тепло.
Она дошла до угла — и замерла. У обочины стоял Сергей.
Без куртки, руки в карманах, лицо спокойное.
— Ну что, собралась воевать? — сказал он, приближаясь. — Думаешь, выиграешь?
Галина остановилась в двух шагах.
— Я уже выиграла. Просто ты ещё не понял.
Он шагнул ближе, но в этот момент из-за спины донёсся голос:
— Извините, Кузнецова Галина Николаевна? Вы потеряли папку?
Она обернулась — молодой мужчина в костюме держал её папку с документами.
Но она ведь не теряла...
Галина посмотрела на Сергея. Его глаза сузились.
Он тихо сказал:
— Вот теперь начнётся по-настоящему.
Конец.***