— Опять твой отчёт? — голос Григория раздался из комнаты, глухой, усталый. — Сколько можно?
— Начальник спросил, — сказала Лариса, не оборачиваясь, — а я забыла… Это, наверное, из-за праздников. Они память убивают.
Она стояла у окна, в халате, с чашкой холодного кофе. На стекле — запотевшие разводы, за окном тянулся январский моросящий дождь. Дом дышал тишиной, только стиральная машина гудела где-то в глубине коридора.
— У всех праздники. Но только у тебя мозги вымывает, — буркнул он. — Я вот не забыл свет оплатить.
Лариса не ответила. Внутри всё дрогнуло, как от холодного ветра. Сколько лет он повторяет одно и то же — будто следит, кто что забыл, а о себе ни слова. Она делает вид, что не слышит. Так легче.
Она подошла к крану, повернула ручку — тонкая струйка воды, еле тёплая. Опять течёт, гад. Надо звонить сантехнику, но вчера Гриша сказал: «Ты же на работе весь день, пусть он приходит ко мне в выходной». И не пришёл.
Из комнаты донёсся телевизор — кто-то громко спорил о новостях. Лариса отставила кружку, заглянула в холодильник. Суп из позавчерашнего вечера, остывший, плёнкой покрылся. Она вздохнула, достала кастрюлю и поставила на плиту.
— Опять разогреваешь то же самое? — голос мужа потянулся из-за двери. — Может, хоть сегодня чего-то свежего поешь?
— Всё равно вкуса нет, — коротко бросила она.
В кухне было сыро. Кафель под ногами холодный, батареи еле тёплые. В углу — стопка посуды, которую она мыла ночью. Не вытерла — поленилась. Но кому какая разница?
Гриша вошёл, почесал шею, посмотрел на жену.
— Опять недовольная. Может, пойдёшь прогуляешься? Воздухом подыши, а не этой офисной тоской.
— Я и так воздухом, — сказала она. — Только он у меня из крана пахнет, когда опять потечёт.
Он усмехнулся.
— Ты всё придумываешь себе проблемы. У тебя всё есть. Работа, муж, дом. Чего тебе ещё?..
Лариса посмотрела на него — не злая, просто усталая.
— Спросить можно?
— Спрашивай.
— Когда ты последний раз просто сказал «спасибо»?
Он пожал плечами.
— За что?
Она хмыкнула. Кастрюля закипела, вода забурлила, пар поплыл к окну. Запах лука смешался с сыростью.
— За то, что хочется каждый день не забывать, — тихо сказала. — А не получается.
Он фыркнул.
— Началось… Философия под холодный борщ.
Она выключила плиту и села за стол. Уже не было сил спорить. Слова будто выжигали воздух, оставляли после себя пустоту.
В обед Лариса поехала на работу. В автобусе тесно, под ногами грязный снег, в стекло бьёт холодная изморось. Женщины рядом обсуждали скидки, кто-то ругался на цены. Лариса молчала. Хотелось просто доехать.
На работе — коробки с отчётами, звонки, серый свет из окна. Коллега шепнула:
— Ларис, начальник к себе вызывает…
Она подняла глаза, глубоко вдохнула.
В кабинете пахло кофейной гущей и бумагой. Начальник крутил ручку в пальцах.
— Что у вас, Лариса Петровна, за странная тенденция… Забывать всё после праздников?
Она опустила взгляд. Хотелось оправдаться, рассказать, что просто устала, что дома всё не ладится, что уже не раз слышала его тонкий сарказм. Но язык не повернулся.
— Наверное, это возраст, — сказала она сухо. — Или просто календарь меня не любит.
Он нахмурился.
— Я не шучу. У вас должны быть отчёты. Сегодня.
Она кивнула.
Когда вышла из кабинета, руки дрожали. У стены стоял кулер. Лариса налила себе воды, отпила, почувствовала вкус пластика.
В обеденном уголке коллеги смеялись: кто-то показывал видео с ёлкой, кто-то обсуждал отпуск. Она села чуть поодаль, у окна. Пальцы слиплись от сахара — кружка липкая. Как будто сама жизнь прилипла и не отмывается.
Вечером дома пахло сыростью. Гриша сидел на кухне в старом свитере, потягивал чай.
— Устал, — сказал вместо приветствия. — Ты хоть мусор вынеси, а?
Она сняла пальто, промокшее насквозь, повесила на спинку стула.
— Мусор, отчёт, обед, полочка, сантехник, батарея. Список дел моего века.
Он поднял брови.
— Что ты ворчишь-то? Нормально живём.
— Да. Нормально. Только как будто — без звука.
Он ничего не ответил. Только снова включил телевизор. Шум за стеной, как чужие голоса.
Она пошла в спальню, достала из ящика старый альбом — там фото, где они молодые: дача, кот, друзья. Он тогда обнимал её за плечи, смеялся. Её глаза светились, она помнила это.
Перелистывая страницы, заметила, что на последней отвалилась фотка. Лариса подняла — там они с сыном, первый класс. Сын теперь живёт в другом городе. Звонит редко. Но не в этом дело.
На кухне снова послышались его шаги.
— Опять этот альбом? — сказал он. — Ну ты и сентиментальная.
— Просто интересно, кто мы были раньше.
Он пожал плечами.
— Те же, что сейчас. Только ты меньше говорила.
Она закрыла альбом, положила его обратно.
— Может, зря я тогда промолчала, — сказала она тихо. — И теперь всё вот так.
Он не расслышал или сделал вид, что не услышал.
Ночью не спалось. Гул стиральной машины пробивался сквозь закрытую дверь, кран капал с упрямством. Лариса лежала на спине и слушала эти звуки — будто чужая жизнь шумит рядом.
Под утро встала, включила свет. Кофе стыл в кружке с вечера. Она подошла к зеркалу, провела пальцем по щеке. Морщины чуть резче, чем вчера.
Телефон завибрировал — сообщение от коллеги: *«Начальник снова спрашивал отчёт».*
Лариса закрыла экран. Хотелось просто не идти. Оставить всё. Исчезнуть хотя бы на день, на утро.
Она вдруг почувствовала острое, почти физическое ощущение — как будто весь дом давит на грудь. Кухня, плита, кран, гул. Всё это — один большой ком, от которого некуда деться.
Она взяла пальто, но не надела. Стояла у двери, глядя на стену, где старая плитка пошла трещинами.
— Ларис, ты куда? — послышался голос мужа из комнаты.
— Не знаю, — ответила она. — Просто… не хочу туда.
— Куда — туда?
Она не ответила. Смотрела в окно. На улице начинался мокрый снег, первый за эту зиму.
Гриша подошёл ближе.
— Может, с тобой что-то? К врачу сходи. Нервишки, может.
Она улыбнулась — устало.
— Может. Или просто память убили праздники.
Он отступил, не понял. А она стояла, держась за ручку двери, и вдруг почувствовала — ещё одно слово, один вздох, и что-то внутри сорвётся, сдвинется навсегда.
Ещё секунда — и, возможно, она не откроет дверь, а сделает то, чего сама от себя не ждала.
Гриша стоял у двери, а Лариса уже натягивала сапоги. Молча, будто делала что-то самое обыденное в жизни. Он хотел что-то сказать, но промолчал — чувствовал, что любое слово только хуже сделает.
Она вышла. На улице пахло мокрым асфальтом и ранним снегом. Воздух холодный, чуть хлесткий. Ветер забирался под воротник, но Лариса шла и не останавливалась. Без плана. Без цели. Просто — идти.
Двор пустой, из подъезда кто-то выносил мусор, издалека доносился лай собак. Она шла мимо лавочки, где летом сидели бабки, сейчас на ней только сугроб и чёрный окурок.
Через двадцать минут дошла до рынка — знакомый шум, запах дешёвых мандаринов, разговоры. Хотела отвернуться, но взгляд упёрся в киоск с цветами. Продавщица в пуховике поправляла букет в целлофане.
— Вам что-нибудь подобрать? — спросила, глядя поверх очков.
— Нет, — сказала Лариса. — Я просто смотрю.
— Все смотрят, — усмехнулась продавщица. — Только мало кто решается купить.
Лариса пошла дальше. Под ногами мокрый снег шуршал. Она свернула к остановке, присела на лавку. Достала телефон. Несколько пропущенных от Гриши. Ни одного сообщения.
Пальцы дрожали. Хотелось позвонить сыну, но она не стала. Вспомнила, как в последний раз он говорил: «Мам, отдохни, всё у тебя нормально же». И это «нормально» звучало как точка.
***
День тянулся. Она зашла в торговый центр — обогреться, просто побыть среди людей. Там пахло выпечкой и парфюмом, звучали какие-то праздничные песни, но от этого становилось только липко.
В кафе у окна она заказала чай с лимоном. Села, глядя, как за стеклом пролетают редкие хлопья. Люди спешат, кому-то снег в радость, кому-то раздражает.
Через пару минут к соседнему столику подсела женщина лет пятидесяти, с круглыми серьгами, с усталыми глазами.
— Извините, можно я тут посижу? Все занято.
— Конечно, — сказала Лариса.
Молчали. Обе грели руки о чашки. Потом та вдруг сказала:
— Вы тоже от праздников устали?
Лариса посмотрела удивлённо.
— А вы откуда знаете?
— Да все устали, — улыбнулась та. — У меня муж неделю назад сказал: «Ты как будто выгорела». А я подумала — да нет, я просто больше не хочу быть вечным помощником. Хочу быть собой.
Лариса впервые за долгое время чуть улыбнулась.
— А я… тоже хочу. Только не знаю, как.
— Начните с тишины, — сказала женщина. — Просто побудьте без «надо». Все остальное присоединится.
Лариса кивнула. Эти слова застряли в голове. "Без надо". Легче не стало, но что-то внутри сдвинулось.
Когда она вышла из кафе, ветер стал сильнее. Снег падал на ресницы, таял. Лариса шла медленно, чувствуя, как внутри появилось странное спокойствие. Тишина, как пауза, которой не было годами.
***
Дом встретил затхлостью. Телевизор уже не гремел. Гриша сидел за столом, перебирал счета.
— Где ты была? — тихо спросил он, не поднимая глаз.
— Гуляла.
— Целый день?
— Да. Целая жизнь, Гриш.
Он посмотрел на неё — растерянно, будто впервые видит.
— Тебя что, обидел кто-то?..
Она сняла пальто, аккуратно повесила.
— Нет. Просто я вспомнила, что могу выбирать.
Он нахмурился.
— Что ты мне этим хочешь сказать?
— Что я уезжаю завтра.
— Куда?! — он привстал, глаза округлились.
— К Тане, под Раменское. Я ей звонила. На пару недель.
— С чего это вдруг? Работа, дом?..
— Работа подождёт, отчёты тоже. Наверное, впервые позволю себе ничего не держать на плечах.
Он замолчал. Потом тихо сказал:
— Ты с ума сошла.
Она усмехнулась.
— Возможно. Но впервые — по-хорошему.
Он долго молчал. Потом сказал:
— И что, вот так просто уйдёшь? После тридцати лет?
— Не ухожу, — ответила она, — отдыхаю. Хотя… кто знает.
***
Поздним вечером Лариса сидела за кухонным столом. В квартире было тихо, даже кран перестал капать. Перед ней — блокнот, в который когда-то записывала рецепты. Теперь писала туда список вещей для поездки.
"Паспорт. Зарядка. Платье серое. Фото сыну в рамке."
С каждой строкой становилось легче. В окне — короткий зимний день медленно переходил в сумерки. На стекле отражалась лампа — хрупкий островок тепла.
Она поставила воду для чая. Открыла окно — холод ворвался, но воздух был свежий, будто новый.
В этот момент в коридоре послышалось движение. Гриша. Он стоял на пороге кухни с чемоданом — старым, потёртым, тем самым, с которым ездили на юг лет двадцать назад.
— Что это? — спросила она.
— Твой чемодан, — сказал он. — Я нашёл в кладовке. Захотел помочь.
— Спасибо.
Он замер, словно ожидал, что за этим последует что-то ещё — объяснение, слёзы, примирение. Но ничего не было. Только лёгкий шум ветра из приоткрытого окна.
Он подошёл ближе, положил чемодан на стул.
— Может, ещё передумаешь? Ну, мало ли. — Голос прозвучал тихо, без привычной колкости.
— Вряд ли, — сказала она. — Хотя спасибо, что хоть раз без упрёка.
Он хотел что-то ответить, но передумал. Молча вышел.
***
Ночью она снова не спала. Слушала часы — каждый тик как шаг к утру.
Потом встала, подошла к чемодану, открыла. Внизу лежала папка с отчётами. С теми самыми, что «забыла».
Она вытащила один лист, посмотрела. Аккуратные строчки цифр, подписи, печати. Бумага пахла едва уловимо пылью и чем-то усталым. Лариса вздохнула — и, не раздумывая, разорвала лист пополам. Потом ещё один. И ещё.
Листы шуршали мягко, как снежинки, падая на стол.
— Что я делаю, — прошептала она. — Что я наконец-то делаю…
В этот момент дверь за её спиной приоткрылась. Гриша стоял тихо, в тени. Его голос был едва слышен.
— Ты ведь не просто к Тане едешь, да?..
Она подняла взгляд. Их глаза встретились — впервые за много лет без раздражения, без обиды, просто честно.
— Нет, не просто, — ответила Лариса. — Я еду туда, где я снова — я.
Он кивнул, как человек, который что-то понял слишком поздно.
А Лариса вдруг почувствовала, как груди стало легко, будто воздух прорвался внутрь. Всё. Больше не надо ничего объяснять.
Она посмотрела на окно — первый настоящий снег падал густо, белыми хлопьями, тихо ложился на подоконник.
Мир, наконец, обновлялся.
***
Утро должно было начаться с дороги. Но за минуту до выхода она открыла почтовый ящик и нашла там конверт без адреса. Почерк — знакомый, но будто чужой. Дрожащие буквы: *«Прочитай перед тем, как уедешь».*
Она стояла в подъезде, с чемоданом, с письмом в руках. Снег падал за окном ровно, как занавес перед сценой, где никто не знает, что случится дальше.
Конец.***