На кухне стоял запах подогретого борща и чего-то пригоревшего — не котлеты, а, кажется, хлеб в тостере. Стол был уже сервирован на двоих, но Антон почему-то ел один. Я вошла тихо. Он поднял глаза, быстро вытер ложку о край тарелки и сказал без выражения:
— Я тут оформил всё.
— Что — всё?
— Квартиру.
Секунда паузы. Он успел хлебнуть кваса, будто хотел утопить это слово.
— На кого оформил?
— На маму. Так… надёжнее.
Я села напротив. У меня было это глупое чувство, когда не можешь понять — шутка это или не шутка.
— Маму поздравим? — спросила я как-то ровно. — Или ты сейчас скажешь, что это временно?
— Ир, не начинай. Ты сама знаешь, какие сейчас времена. Надёжнее так.
Он говорил спокойно, даже лениво, как будто обсуждали погоду. На подоконнике замерзли следы от стаканов — утром я поливала цветы, забыла вытереть. Всё вокруг вдруг стало мерзко: борщ остывает, ложка звенит о тарелку, а он — родной человек, с которым я двадцать лет, — говорит про надёжность. Только не со мной, а с мамой.
Я сказала ему, что хочу бумаги посмотреть. Он отвернулся к окну, будто там интереснее.
— Не надо. Всё законно, я юристов подключал.
Юристов. Квартиру покупали мы, деньги обоих, но юристы — его.
Он вышел в комнату. Я заметила, как тарелка осталась недоеденной, а ложка наполовину закопалась в борще.
Я минут пять просто сидела. В стене гудела стиральная машина, где крутились его рубашки. Как будто жизнь продолжалась в своём привычном режиме, только теперь без меня.
Вечером позвонила Марина, подруга. Я сказала:
— Он квартиру оформил на мать.
Она помолчала.
— Значит, совсем крышу снесло.
— А он говорит — надёжнее.
— Может, готовится?
— К чему?
— Ну… сам понимаешь, когда начинают на родителей записывать, это не просто так.
Я не ответила. Сидела на подоконнике, за стеклом шёл моросящий дождь, дворы тонули в сером. Кто-то во дворе ругался, собака лаяла. Всё привычно, как всегда в нашем доме. Только теперь я слушала это, будто звуки чужой жизни, из которой меня аккуратно вырезали.
Через пару дней он принёс тортик.
— Чего это вдруг? — спросила я.
— Ну… с Вероникой год, всё-таки.
Я замерла.
— С кем?
— С риелтором. Мы у неё квартиру брали.
Он смотрел на меня прямо, спокойно. Ни капли вины.
— Шучу я, Ир. Что ты сразу. Просто чай посидеть, ты нервная стала.
Тогда я поняла, что не шутка ни с квартирой, ни с этим тоном. Всё — вот так, по-хозяйски, без объяснений.
Я забрала кружку и ушла в комнату. Ночью долго слушала, как он ходит на кухню — пьёт воду, открывает холодильник. Шумит дверцей. Потом слышала, как набирает кому-то сообщение, тихо смеётся.
Следующим утром я пришла к его матери. Крупная женщина в халате, запах валенок и дешёвого мыла в коридоре. На вешалке куртки, засаленные рукава, пыльный торшер.
— Антон оформил квартиру на меня, — сказала спокойно. — А я что, против? Вы ж вместе живёте, какая разница на ком квартира.
— Для вас — да. А для меня?
Она посмотрела как на глупец:
— Ирочка, ты благодарная будь. Кто знает, что завтра будет. А мы тебе поможем всегда, если что.
Я вышла молча. На улице снег с дождём. Грязь под ногами, ботинки промокли в двух шагах от подъезда. Хотелось смеяться. Поможет она.
На работе я сидела, не включая компьютер. Коллега Лена принесла чай.
— Что-то ты бледная сегодня.
— Всё нормально.
— Слышала, у вас новоселье?
— Было. Только я, кажется, без адреса осталась.
Лена не поняла. И не нужно было объяснять. Я уже устала объяснять.
Домой вернулась поздно, специально. Свет в окнах горел. Он ел макароны, включил телевизор, там шумели какие-то новости. Я сказала из прихожей:
— Я сходила в многофункциональный центр. Копии получила.
Он чуть дернулся, но промолчал.
— А вот тут, — я кинула папку на стол, — стоит подпись. Моя отсутствует. Объяснишь?
— Ир, я ж сказал, я юристов подключал. Всё сделали, чтоб тебе потом легче было, если что.
— Если что?
— Если меня не станет. Или если заберут.
— Куда заберут?
— Да мало ли...
Он говорил уже раздражённо. Мол, хватит, достала. А я смотрела — и думала, какой это чужой человек. Как же можно так аккуратно убрать жену из совместной жизни документом на один лист.
Через день позвонила мать Антона.
— Ирочка, ты заходи на выходных. Надо обсудить, как будем платежи делить. Всё-таки квартира-то теперь по бумагам моя, но живёте вы там.
Я положила трубку, даже не дослушав. Потом снова включила стиральную машину, просто чтобы не было слышно тишины.
Вечером Антон сказал:
— Мамка просила, чтоб ты ничего пока не предпринимала. Ей так спокойнее.
— А мне?
— Ну не делай из мухи слона.
Он сунул нос в телефон, листал ленту, улыбался. Я смотрела на его спину и думала, сколько раз я стирала эту рубашку. Сколько раз гладила, вешала сушиться на верёвку, кто теперь ей будет заниматься, если не я.
В воскресенье я поехала к нотариусу. Без него. Спросила прямо, можно ли отменить.
Тётка за стеклом скучающая, даже не подняла головы:
— Если не оспорите через суд — нельзя.
— А если деньги мои частично?
— Докажите.
Она сказала это тоном, как будто обсуждает погодку. А я потом стояла на улице, ветер в лицо, снег превращался в грязную кашу под ботинками. Всё так просто. Докажи.
Дома пахло жареным луком. Антон что-то готовил, насвистывал. Как будто ничего не произошло. Я вошла.
— Я была у нотариуса.
— И?
— Сказали — оспаривать.
Он пожал плечами.
— Тоже вариант. Только не советую.
— Почему?
— У мамы здоровье, ей нельзя нервничать. А ты начнёшь — лекгко может до инсульта довести. Оно тебе надо?
Я стояла в дверях и не понимала, смеяться или кричать. Он шантажировал меня её здоровьем. Холодно, спокойно. Как бухгалтер, что подводит итог в таблице.
Ночью я не спала. Достала тетрадь с расходами. Записывала всё, что платила я — ремонт, техника, доля за ипотеку. Самой себе. Это всё, что осталось от дома.
Под утро услышала, как он разговаривает по телефону в ванной. Голос тихий, но слова чёткие.
— Да, мам, всё сделал. Пусть живёт пока. Ну она же не пойдёт никуда.
Я лежала в темноте, холод от окна полз по подоконнику. И вдруг поняла, что утро у меня уже другое будет. Совсем другое.
Утром я встала раньше него. Сделала чай, достала из холодильника варенье — малиновое, прошлогоднее. Он любил. А я просто смотрела, как пар поднимается над кружкой.
Телефон на подоконнике мигал уведомлением. Чужое имя. Я не стала касаться, но вроде бы "Вера", не "мама".
На кухне было тихо, только холодильник гудел и с потолка чуть постукивала капля — где-то труба сочилась. Я подумала, что всё у нас как эта капля. Сначала капает, потом срывается струя.
Он проснулся, зевнул, посмотрел на мой чай.
— Опять не спишь?
— Есть причины.
— Да ладно тебе, Ир. Ну чего ты всё мусолишь. Всё же нормально.
— У кого? У тебя?
Он пожал плечами и пошёл в ванную. На шее у него появилась царапина. Не «от кота», я таких не оставляю.
Я подменила кружки. На вид одинаковые. Только в одну добавила таблетку из аптечки — от давления, в детской дозе. Пусть полежит потом, почувствует заботу. Но потом передумала. Не потому что жалко. Просто не хотела ничего, что похоже на месть. Хотела — пустоту. Без него.
***
В тот день я съездила в поликлинику. Зачем — сама не знаю. Просто нужно было куда-то идти, где никто не спрашивает "вы по какому вопросу?" и не делает вид, что знает ответы. Очередь в аптеке — как отдельная жизнь. Люди ругаются, у кого-то мокрые сапоги, кто-то достаёт откуда-то чёрствый пирожок. Я стояла и вдруг поймала себя на том, что завидую этим людям. У них свои беды, но они хотя бы свои.
Домой вернулась ближе к вечеру. В прихожей — запах сигарет и чужих духов. Лёгкие, приторные, такие, что сразу хочется открыть окно. На полу следы грязи, мужские ботинки и женские, светлые, с каблуком.
Я просто прошла мимо.
Он сидел на диване с той самой «Верой». Телевизор работал громко, но они всё равно шептались.
— Ир, вот, познакомься.
— Не надо.
Я взяла куртку и ключи. Он вскочил, догнать хотел, но не стал. Она нервно смеялась, делая вид, что смешно.
Я вышла на лестничную площадку. Запах хлорки и затхлость из мусоропровода резко ударили в нос. У соседей хлопнула дверь — в привычном мире всё шло по плану, только мой почему-то развалился.
***
Вечер провела у Марины.
— Так и сказал прямо, да? — спросила она, разливая чай.
— Там уже всё видно без слов.
— У тебя ведь чеки остались, справки вот эти?
— Да. Только толку. Он же заранее всё оформил.
Марина вздохнула.
— Тогда стой до конца. Не оставляй им эту жилплощадь просто так.
— Он сказал, что мама может умереть, если я начну качать права.
— Пусть сама это говорит. А ты не обязана ни ему, ни ей.
Она смотрела на меня внимательно, без жалости. Именно это и спасало — когда тебя не жалеют. Мы ещё долго молчали, чай остыл, и где-то в коридоре за стеной кто-то включил стиралку — тот же гул, тот же шум, как дома. Я поймала себя на том, что не хочу возвращаться.
***
Через несколько дней Антон начал звонить. Сначала ровно, потом раздражённо.
— Ты где ночуешь?
— А почему тебе важно? Ты же теперь не хозяин.
— Перестань ломать комедию, Ир. Возвращайся. Мама нервничает.
— Вот пусть и живёт с мамой. Вам же двоим надёжнее.
Он выдохнул, коротко. В трубке кто-то рядом с ним смеялся. Он быстро оборвал и выключил.
***
Я подала заявление. Нашла юриста через знакомую. Та женщина была сухая, с короткими волосами. Сказала:
— Не переживайте. Если есть расходы, долевые вклады, можно отбить часть. Люди не такие истории выигрывали.
— А если он докажет, что я добровольно?
— Так покажите обратное. Любая переписка, чеки, свидетели.
Я по дороге домой не шла — скользила, лёд под ногами, грязь у бордюров, всё это московское месиво в январе. Дыхание обжигало, но впервые за последние недели я чувствовала какую-то цель.
***
Он встретил меня вечером у дома. Стоял, ждал, руки в карманах.
— Ты серьёзно решила судиться?
— А что мне остаётся.
— Думаешь, выиграешь?
— Не знаю.
Он посмотрел, будто прикидывает, выдержу или нет.
— Ир, ты же сама понимаешь, что этим только хуже сделаешь. Мама старенькая...
— А я? Мне сколько лет? У меня тоже сердце есть.
Он замолчал. Потом вздохнул тяжело.
— Ладно, делай что хочешь. Только не жалуйся потом.
Ушёл вверх по лестнице, тяжело ступая. Я стояла, пока не стихли шаги. И впервые не было страшно.
***
Прошла неделя. Пришло уведомление из суда. Он не ожидал, видно. Позвонил через час.
— Зачем ты это делаешь? Это же позор.
— А квартиру на мать оформить — не позор?
— Ир, я хотел как лучше. Ты просто не поняла.
— Нет, я как раз поняла. Поздно, но поняла.
Он молчал. Потом тихо сказал:
— Тогда считай, что всё кончено.
Я улыбнулась, хотя сидела одна, с чашкой остывшего кофе. Слишком долго всё было «нормально», чтобы теперь жалеть о конце.
***
Накануне суда мне позвонили из больницы.
— Это Антон. Попал к нам, давление, инфаркт не подтвердили, но состояние не очень.
Я поехала. Не из жалости. Просто нужно было поставить точку.
Он лежал бледный, под одеялом, мама рядом. Та самая — теперь хозяйка моей квартиры.
— Вот видишь, — сказала она, не глядя на меня, — я же говорила, не доводи.
— Сам довёл, — ответила я спокойно. — Я больше ничего не должна.
Он открыл глаза. Хотел, кажется, что-то сказать. Но я уже повернулась и вышла. В коридоре пахло мокрой одеждой и чем-то кислым. На лавке сидела девочка, ждала кого-то, и ела пирожок. Жизнь продолжалась. Просто не моя — та, старая, где мы вместе.
***
Я сняла комнату у Марины. Маленькая, с горшком фикуса на подоконнике. Окна на улицу, где вечно мокрый асфальт и машины брызжут грязью. Но там было спокойно. Без чужих голосов, без "мамы", без её шелковой блузки на моей вешалке.
Вечером я выключала свет и оставляла только настольную лампу. На столе лежала копия моего иска. Рядом листочек с адресами квартир — маленьких, недорогих, настоящих. Своих.
Телефон молчал уже три дня. Ни он, ни его мать не писали. И это было лучше всяких слов о примирении.
Я поняла: чужую жизнь можно вернуть в себя не судом, не чековыми книгами, не доказательствами. Просто утренним решением: теперь всё по-новому.
***
Поздно, под ночь, когда уже собиралась ложиться, пришло сообщение. От незнакомого номера.
"Вы ещё живёте по адресу улица..." — и дальше мой старый адрес.
Только подпись странная: **«Нотариус Т.Т.»**
Письмо ниже: "Прошу подтвердить присутствие завтра, есть документы по собственности".
Я перечитала трижды.
Что-то изменилось, но что — было непонятно. И вдруг вспомнила: неделю назад он тихо говорил в больнице по телефону. О какой-то «исправленной доверенности».
Я взяла куртку, села на край кровати. Сердце било неровно, но не от страха. Кажется, всё только начиналось.
**Конец.*****