— Иди уже, — сказала она, не отрываясь от мойки. — Неделю кашляешь, всё ходишь и фыркаешь.
— Да отстань ты, — отмахнулся он, забирая кружку со стола. — Просты́л. Пройдёт.
— Угу, как прошлой весной, да? Помнишь, чем закончилось?
Он промолчал. В кухне пахло картошкой и слегка подгоревшими котлетами. На подоконнике — запотевшая чашка с остывшим кофе. Борис дул в неё без энтузиазма.
На улице было серо, утро еле шевелилось за окном. Туман висел над двором, как мокрая шаль — не видно соседнего подъезда. В телевизоре фоном кто-то бубнил про погоду, а Марина нервно тёрла губку о сковороду, хотя та давно чистая.
— Слушай, — начал он. — Ну что ты всё время пилишь. Я же взрослый человек.
— Именно. Взрослый. Поэтому должен сам понимать, что врачу надо хотя бы показаться. Не мне же потом тебя тащить?
— Не утрируй. — Он повернулся спиной. — У меня просто горло побаливает.
— А три ночи под роспись кашлял — это "просто горло"?
Она говорила сухо, без раздражения, но каждое слово било чётко, без промаха.
Борис пожал плечами, пошёл к окну, отдёрнул штору. Во дворе дети лепили из грязного снега комья, похожие на картофелины. «Зима называется», — пробормотал он.
— Что ты сказал?
— Да погоде возмущаюсь, — ответил он и подался к двери. — Ладно, потом зайду куда-нибудь. Не сейчас.
— Угу. "Потом" — это когда хуже станет, правильно?
Он замер на секунду, хотел что-то сказать, но хлопнула входная дверь, и воздух в квартире стал плотным, как перед дождём.
На работе его раздражала каждая мелочь: шум принтера, вентиляция, даже запах дешёвого освежителя в туалете. Коллега спросил, не прихворнул ли. Борис буркнул что-то и уткнулся в монитор. К полудню появилась слабость, а в два часа он сидел, держа ладонь на лбу — горячий, но упрямый. До конца рабочего дня дотянул, вышел, с трудом застегнул куртку: молния заела.
На остановке дул ледяной ветер. В кармане застрял ключ от квартиры, всё никак не попадал по прорези. Он ругался себе под нос. В автобусе было душно и пахло сжёным дизелем. Он сверлил взглядом пол, чтобы не кашлять в полный голос.
Дома уже сумерки. Телевизор включён, но без звука. Марина сидела за столом, перебирала чеки. На плите — закрытая кастрюля. Из-под крышки поднялся тонкий пар и тут же растворился.
— Привет, — сказала она, не глядя.
— Привет.
— Ты где шлялся?
— Работа. А где ещё.
— Я звонила.
— Телефон в сумке оставил.
Пауза вытянулась. За стеной скрипнула кровать — у соседей, наверное. Потом послышались шаги сверху.
— Ты хотя бы температуру мерил?
— Не успел. — Он снял сапоги, сел на край дивана. — Не начинай, ладно?
— Не начинай — это когда я что? Смотрю, как ты себя угробляешь?
Он поднял глаза.
— Слушай, ну правда... не ной. — Голос сорвался, и он кашлянул.
Она подошла ближе, посмотрела внимательно.
— У тебя губы синие.
— Да ну тебя. — Борис встал, пошёл на кухню, налил воды, сделал пару глотков — рука дрожала. — Устал. Просто устал.
— Сядь, — спокойно сказала Марина. — Я вызову врача.
— Не надо! — Он споткнулся на слове, будто сам удивился, сколько злости в нём накопилось. — Не надо никого звать. Сам разберусь.
Она стояла с телефоном в руке, взгляд остыл.
— Ладно. Сам — значит сам. Только потом не жалуйся.
Ночью он не спал. В комнате пахло лекарствами и старым деревом. Каждый вдох шел рывками. В какой-то момент он действительно испугался, но гордость держала. В три ночи он плёлся на кухню, открыл холодильник, нашёл ингалятор, который ей когда-то прописывали. Сделал вдох — не полегчало.
Втянул воздух, осел на табуретку. За окном — туман и редкий снежный мусор в свете фонаря. Тишина такая, что слышно, как часы цокают — громко, будто в железном ящике.
Утром Марина поднялась первой. Ходила по квартире тихо, но глаза всё видели сразу.
— Ну? Лучше стало?
Он кивнул, хотя горло словно наждаком. Сделал вид, что ест кашу, но ложка падала из руки.
Когда Марина уехала по делам, он попытался прибраться, поднял кружки, вытер стол. Через час лёг. Голова звенела. Телефон звонил — не захотел отвечать. Где-то ближе к вечеру стало плохо: воздух не проходил, губы побелели.
Он пытался встать, не смог. Вцепился в стол, сдвинул на пол стопку писем, бумага шуршала под ногой.
На пороге появилась Марина — вернулась раньше. В руках супермаркетовский пакет и шарф, с которого капала вода.
— Господи... Боря! — Она кинулась к нему. — Ты что творишь?
Он попытался ответить, не вышло. Грузно осел на стену, дышал ртом.
— Я же говорила... я же говорила тебе, — почти шептала она, нажимая на телефон.
Дальше всё шло будто в мутной пленке: «Скорая», порог дома, легкий запах хлорки. Он помнил лица в масках, свет лампы, короткие команды. Потом — потолок больничной палаты. Белый, с трещиной под люминесцентной лампой.
Дни тянулись вязко. Сосед по койке болтал без умолку, но Борис всё больше молчал. Когда Марина пришла, он притворился спящим. Она села рядом, руки спрятала под пальто.
— Я не буду тебя мучить, — тихо произнесла она. — Но ты пойми: я не враг тебе. Я просто боюсь.
Он не открыл глаз, но слышал, как она достала банан, развернула, отломила кусочек — и положила обратно. Не ела. Просто сидела.
Вечером ему стало легче. Он даже пошутил с медсестрой. Но ночью проснулся от холода — батареи едва тёплые. На тумбочке — записка: «Завтра приду утром. Принесу апельсины».
Утром вместо Марины появился парень в куртке. Новое лицо, но знакомые черты.
— Здрасьте. Я Илья. Сын ваш.
Борис нахмурился.
— Какой ещё...
Парень открыл папку, что-то достал. — У нас, может, недоразумение. Но выходит, что я — да.
— Ты издеваешься?
— Хотел с вами поговорить. Не здесь, конечно. Но лучше уж сейчас, пока живой, извините.
Борис молчал, чувствуя, как скрипит стул под рукой. Сын? Какой ещё сын? Из прошлого, куда не хотелось возвращаться.
Илья смотрел спокойно, ни укора, ни злобы. Только усталость.
— Я случайно узнал. Она… — он запнулся. — Ну, моя мама, она умерла пару лет назад. Нашёл фотографии, письма. Там вы.
Борис повернул голову к окну. Свет ударил в глаза, и в груди будто щёлкнуло. В коридоре кто-то смеялся, стучали каталкой. Всё как в тумане — и вдруг до него дошло: Марина не знает. Никто не знает.
Он сглотнул, язык сухой, как бумага.
— Ты ей не говорил? Марине?
— Пока нет. Хотел сначала с вами.
— Не говори. — Борис произнёс это почти шёпотом. — Не вздумай.
Парень молчал. Потом кивнул.
— Хорошо. Но ей придётся узнать. Рано или поздно.
Борис закрыл глаза и тихо выдохнул.
— Не сейчас. Пусть хоть раз спокойно поживёт.
Он слышал, как Илья встал, застегнул куртку, задержался у двери.
— Завтра зайду ещё.
Когда шаги стихли, Борис открыл глаза и уставился в потолок. Трещина под лампой вдруг показалась длиннее, чем вчера.
Он знал: завтра будет хуже. Не от болезни. От того, что придётся смотреть Марине в глаза и врать. Или, наконец, перестать врать.
Марина пришла утром, как обещала. В руках — сетка с апельсинами, термос, шарф, пахнущий домом. Пар от термоса тянулся ленивой струйкой, и запах корицы пробился даже сквозь больничный воздух.
— Видишь, держу слово, — сказала она. — А ты, между прочим, выглядишь получше.
— Спал плохо, — коротко ответил Борис.
Она кивнула, села на край кровати. Молча чистила апельсин. Сок выступил на пальцах, и она вытерла руку о платок, не глядя на него.
— Врач что говорит?
— Говорит жить буду. — Он усмехнулся, потом кашлянул. — Только следить надо теперь.
— Ну вот, чудо произошло, — ответила она. — Может, теперь слушать начнёшь.
Молчали долго. Где-то в коридоре звонил телефон, кто-то ругался тихо. Марина подняла взгляд.
— Борь, к тебе вчера кто-то приходил. Мужчина молодой. Кто это? Медсестра сказала.
— Ошиблась, наверное. — Он отвернулся к окну.
— Не ошиблась. Имя записала, я спросила: Илья.
Он помолчал, потом сел, опираясь на локоть.
— Так, пожалуйста, давай без сцен.
— А я и не собираюсь. Только скажи, кто он.
Он повертел апельсин в руках, будто искал что-то на кожуре.
— Никто.
— Ну так не бывает, — тихо сказала Марина. — Раз пришёл, значит, кто-то.
Его дыхание стало резче. Пакет с лекарствами шуршал под рукой.
— Хочешь знать правду — узнаешь, только потом жалеть будешь.
— Я не девочка. Говори.
Он уставился в пол. Потом почти шёпотом:
— Сын. Старый.
Марина не сразу поняла.
— Какой ещё... старый?
— От другой. Давно. До тебя.
Воздух в палате застыл. В коридоре шумели колёса каталок, а она сидела неподвижно, как будто пыталась сложить в голове картинку, у которой не хватает половины пазлов.
— Сколько лет ему?
— Тридцать, — ответил он быстро. — Или около того.
Она встала. Руки дрожали, но голос оставался ровным.
— И ты мне хотел сказать когда?
Он молчал.
— Или вообще не собирался?
— Что бы это изменило? — спросил Борис. — Жизнь прожили, детей не получилось… Но ты была у меня одна.
Она засмеялась — коротко, без звука.
— Не надо этих слов. Я просила правду, а не утешения.
***
Вечером она поехала домой. В лифте пахло плесенью и хлоркой. Сумка тянула плечо. На кухне — остывший борщ, на плите потёки супа. Дом будто стал чужим. Она сняла пальто, включила свет, села на табурет.
На столе лежали старые письма. Она вспомнила: в ящике комода были какие-то бумаги — старые, выцвевшие. С тех времён, когда Борис переезжал к ней. Доставала ли она их раньше? Кажется, нет.
Открыла ящик, нашла папку. Конверты, пожелтевшие фотографии. Женщина с короткими волосами, улыбается. Рядом Борис — молодой, уверенный. Между ними — мальчишка лет пяти. На обороте: «Наш Илюша. 2001 год».
Она смотрела долго. Не плакала, просто сидела и смотрела. Потом достала телефон.
— Алло. Да, здравствуйте. Вы к Борису Ивановичу приходили вчера? Да. Я жена. Марина. Хотела поговорить.
***
Они встретились в коридоре больницы. Илья выглядел напряжённо, но говорил спокойно.
— Я не хотел делать больно. Просто хотел встретить. Хоть раз.
— Вы знали, что он женат?
— Мама рассказывала. Но никогда не обвиняла. Говорила: «Так сложилось».
Марина слушала, смотрела на него. Похож. Те же глаза.
— Он не знал?
— Знал. Только молчал. Я нашёл письма уже после её смерти.
Марина стояла, скрестив руки.
— Он боялся мне сказать. А ты решил вместо него?
— Нет, я… — Илья замялся. — Просто не знал, как по-другому.
Марина перевела взгляд на окно. Снаружи моросил дождь, по стеклу тянулись водяные полосы.
— Пойдём. Посмотришь на него. Только молчи. Ничего пока не говори.
***
Когда они вошли в палату, Борис отклонился назад, как будто одна эта сцена давала ему понять, что выбора больше нет. Марина стояла у двери, Илья — чуть позади.
— Вот, — сказала она тихо. — Познакомь.
Он кивнул, губы дрогнули.
— Марина… это он.
— Вижу.
Он хотел встать, но врачи запретили. Руки не слушались. Марина подошла ближе, поставила пакет с фруктами, не глядя на него.
— Я всё знаю.
Несколько секунд они просто дышали в тишине.
— И что теперь? — выдавил он.
— Не знаю. Ещё не решила.
В голосе не было ни крика, ни слёз — это пугало сильнее.
— Хочу, чтобы ты понял одно, — она сказала. — Я не сержусь. Уже нет. Просто теперь всё по-другому.
Он смотрел на неё, понимая, что удержать нельзя.
— Забери его домой, — неожиданно добавила она, кивнув на Илью. — Пусть побывает, увидит, где ты живёшь, кто ты. Я не против. Мне, может, даже легче станет.
Борис хотел возразить, но она уже шла к выходу.
***
Дома ночью она открыла настежь окно. Воздух был влажным, пахло дымом и мокрой шерстью от куртки, брошенной на стул. На подоконнике — тарелка с кожурой от апельсина. Она проводила пальцем по липкому краю тарелки.
Телефон мигнул — сообщение: «Он заснул. Мы поговорили. Спасибо».
Ответа не последовало. Она легла без сна, смотрела в потолок.
Утром раздался звонок. Голос Ильи был взволнованным:
— Марина… вы можете приехать? Пожалуйста. Ему плохо. Врача уже вызываю.
***
Больничный коридор встретил запахом лекарств. В палате Борис лежал бледный, губы серые. Врач что-то говорил вполголоса, медсестра бегала с капельницей.
Марина подошла.
— Борь, слышишь?
Он открыл глаза. Слабо кивнул.
— Не злись… я хотел раньше всё рассказать. Просто… боялся.
— Тихо, — сказала она. — Потом.
Он схватил её за руку, пальцы были холодные.
— Спасибо.
Она села, не отпуская его руку.
Илья стоял в углу, не вмешиваясь. Врач бросил взгляд на Марину:
— Давление падает. Подождите за дверью, пожалуйста.
Они вышли. Марина прислонилась к стене, закрыла глаза.
Минуты тянулись как час. Потом врач открыл дверь:
— Всё стабильно, не волнуйтесь. Сейчас капаем, отойдёт.
Она выдохнула и пошла в коридор за водой. Возвращаясь, услышала обрывок разговора. Медсестра стояла у палаты, говорила кому-то вполголоса:
— Удивительно, силы какие-то нашёл. Даже попросил ручку. Сказал — написать хочет.
Марина застыла. Заглянула в палату — на тумбочке лежал листок, накрытый рукой.
Она шагнула ближе.
— Что там? — спросила.
Он улыбнулся.
— Потом прочитаешь. Не сейчас.
***
Вечером, уже дома, она достала тот листок. На нём несколько строк: коряво, неровно, будто писали вслепую.
«Марин, не держи. Всё зря, если злишься. Пусть он будет рядом, если сможет. Я всё думал, что поздно. Но лучше поздно. Спасибо тебе».
Она сидела, держа бумагу. На улице гудел ветер, хлопала форточка. В квартире стояла тишина, в которой вдруг стало ясно — жизнь пошла дальше, только без прежней опоры.
Марина встала, надела пальто, достала телефон и набрала:
— Алло, Илья? Заезжай завтра. Надо поговорить.
Она постояла у окна, посмотрела на серое небо и опять села за стол.
Там, где недавно лежали апельсины, осталась только одна долька. Она взяла её, попробовала — кислая, как утро без солнца.
И всё равно до конца ела её медленно.***