— Опять вы, Галина Васильевна? — врач даже не подняла глаз от монитора. — Что на этот раз?
— Давление скачет. Ноги ноют. Память... что-то с памятью… — осторожно начала она.
— В вашем возрасте — это нормально. Что вы хотели? — фраза отразилась в стекле монитора, как вывеска в аптеке.
Галина замолчала. Хотела — чего? Чтобы кто-то услышал, что ей плохо? Чтобы просто не отмахнулись? Сидела, стараясь не дрожать, пока врач сделала вид, что смотрит анализы. Потом короткое «следующий» — и Галина уже в коридоре, с чувством, будто её выбросили за ненадобностью.
На улице моросил мелкий дождь, те самые мокрые листья липли к сапогам. Куртка намокла, молния заедала. Возле автобусной остановки пахло сыростью и мокрой шерстью — кто-то держал пса, дрожавшего от холода.
Она добрела до дома, где темнота наступала уже в четыре. Щёлкнула ключом — не повернулся. Пришлось стукнуть, дёрнуть — наконец замок поддался. В прихожей — капающий кран, на кухне — гул стиральной машины. Всё будто издевалось над ней мелкими звуками.
— Мам, ты что так долго? — голос дочери из комнаты, торопливый, без взгляда. — Я ужинать не буду. На тренинг опаздываю.
— Поешь хоть… суп остыл уже, — тихо сказала Галина.
— Потом. Мне нельзя на сытый желудок.
Дверь хлопнула.
Она осталась у плиты, где кастрюля с пересоленным супом уже едва тёплая. Хотела налить себе половник, но не смогла. Всё внутри противно дрогнуло от собственного голоса, еле слышного даже самой себе.
Села на табурет и уставилась в окно — там серый двор, туман, мокрые качели. Вспомнился врач: «в вашем возрасте это нормально».
А ведь раньше — бежала, суетилась, всех грела. А теперь будто выключили ток. Даже чай не заварен.
Телефон завибрировал — муж.
— Ты не забыла коммуналку оплатить? Мне время тратить некогда.
— Не забыла, — сказала она.
— Ладно. Я вечером задержусь, не жди.
Экран потух.
Она медленно встала, открыла окно — пахнуло затхлой осенью и мокрым асфальтом. Хотелось воздуха, но ветер холодный, ледяной.
На столе лежал конверт с анализами. «Рекомендовано наблюдение». Наблюдение чего? Как она понемногу исчезает?
С вечера позвонила подруга Тамара.
— Ты чего опять одна сидишь? Приезжай. У меня пирог, новости обсудим.
— Не хочу.
— Да ладно тебе. Уныние — первый признак старости!
Галина усмехнулась.
— Спасибо за диагноз.
После разговора пошла в спальню и включила ночник — лампочка мигнула и погасла. Новую купить всё забывала. Телевизор в углу монотонно бубнил про акции и скидки.
Галина пролежала так до полуночи. Слыша, как за стеной муж соседа что-то гремит и бранится. Потом соседка — крики, потом тишина. Скрип половиц. Всё как обычно. И вдруг мысль: а если правда — всё нормально? Вот так и должно идти? Плавно вниз, пока не растворишься между аптекой и списками лекарств?
Утром она встала с пульсом, стучащим в виске. На кухне — запах вчерашнего супа. На батарее сушится мокрый шарф дочери. Температура на градуснике — едва пятнадцать, батареи еле греют.
Она заварила кофе, но не заметила, как он остыл. Села, глотнула — холодный, горький.
В дверь позвонили.
— Мам, это Ира, соседка снизу! У вас, кажется, опять с краном что-то! Капает к нам!
Галина вздрогнула, пошла в ванную — тонкая струйка из-под смесителя, как тонкая жила раздражения. Перекрыла воду, тряпкой подперла.
— Разберусь, Ира. Простите.
Когда та ушла, Галина вдруг подумала: даже трубы не выдерживают, а она всё терпит.
Днём пришла дочь.
— Мам, слушай, я подумала, может, тебе врачу сменить? Этот твой всё одно и то же говорит.
— А смысл? У всех одна песня: «в вашем возрасте — это нормально».
— Ну, чтоб ты не парилась. Просто прими как есть.
— Принять? — тихо переспросила она. — То есть ничего не делать?
— Ну а что сделаешь? Так жизнь устроена.
Галина смотрела на неё долго. Молодая, красивая, уверенная. Когда-то она тоже так говорила своей матери. «Ты просто устала, мам».
Поздним вечером, когда дочь ушла, телевизор снова бубнил. Она выключила. Дом стал тихим, даже слишком.
Села в кресло, и вдруг ощутила — не боль, не грусть, а злость. Настоящую, сухую, как остатки чая на дне чашки. Почему ей решают, что для неё «нормально»? Почему никто не спрашивает, чего она хочет?
Галина поднялась, достала из шкафа старую папку с документами. Нашла бумагу для заявлений, ручку. Села. Несколько секунд сидела, прислушиваясь к стуку сердца.
Вдруг хлопнула форточка — от сквозняка. Лист лёг на пол. Она подняла, взглянула в окно: на улице туман, свет фонаря расплывается, будто кто-то дышит на стекло.
И в эту замерзшую мгновенность ей почудилось: или она сейчас что-то напишет, или окончательно пропадёт. Любая подпись — как дыхание.
Она взяла ручку и вывела первую строчку:
«Заявление о…»
Рука дрогнула. За стеной — шаги, будто кто-то в квартире. Сердце ухнуло к горлу. Галина вгляделась в тень коридора — никого. Только гул стиральной машины, забытый с утра.
Она подошла, выключила. Тишина. Но ощущение, будто не одна.
С кухни донёсся звон — будто чашка упала. Она вздрогнула, пошла туда. На полу — ничего. Только кружка, перевёрнутая, но целая.
Галина облокотилась на стол, чувствуя, как дрожат руки. В голове эхом — «в вашем возрасте… нормально… нормально…».
Она села обратно, уставилась на лист, потом решительно вывела дальше:
«…увольнении по собственному желанию».
И в тот же миг раздался звонок в дверь. Ночной, настойчивый. Раз, два, три.
Галина замерла.
Кто это мог прийти в такое время?
— Кто там? — голос дрогнул, но она не открыла.
— Это я, — тихо ответили за дверью.
Она медлила. Узнала голос не сразу — сосед Игорь Степанович, с пятого этажа. Всегда вежливый, но какой-то замкнутый, будто из тех, кто говорит одно слово — и снова в свою скорлупу.
— Что-то случилось? — спросила она.
— Свет у вас мигал... Я подумал, может, проводка. Я электрик, помните?..
Она открыла цепочку. Щёлкнул замок — звук будто треснул воздух.
— Заходите уж, — сказала сухо.
Он вошёл, снял шапку, топнул у порога. Пахло улицей: мокрый снег, железный холод.
— У вас пробки старые, искрит немного, — сказал он, осмотрев стену. — Могу завтра поменять.
— Да не стоит.
— Лучше поменять. Я ведь видел — у вас в подъезде лампочка вчера перегорела. Ещё упадёте в темноте.
— Спасибо, я аккуратно. — Она отвернулась к чайнику. — Кофе будете?
— Можно, — сказал он после паузы.
Тишина тянулась между ними. Только капал кран да потрескивала батарея.
— У вас с утра кто-то заходил? — вдруг спросил он. — Дверь была приоткрыта. Я хотел постучать, но вы, видно, спали.
Галина замерла. Она точно закрывала дверь. Дважды.
— Нет. Никого не было.
Он кивнул.
— Может, сквозняком открыло. У нас замки старые, помню ещё, как ставили.
Она наливала кофе, но рука дрожала. «Сквозняк», — повторила про себя, будто убеждение.
Они посидели несколько минут. Он рассказывал о доме, о том, что крыша течёт, а жильцы молчат. Она слушала вполуха.
После его ухода Галина загасила свет и легла, но уснуть не смогла. Каждые десять минут вставала проверить дверь.
К утру — глаза опухшие, будто от слёз, хотя не плакала.
Она всё-таки дописала заявление и убрала в конверт. Решила отнести лично — так спокойнее.
В коридоре на ней взглядом задержалась соседка Ира.
— Галя, ты как-то бледная, всё нормально?
— Нормально, — машинально ответила она.
В коридоре пахло хлоркой и сыростью. Серый свет от окон под потолком ложился пятнами.
В отделе кадров её встретили привычно холодно.
— Уходите в декабре? — спросила девушка за компьютером. — Вы уверены? Пенсия у вас, конечно, маленькая будет.
— Я уверена, — сказала Галина.
По дороге домой пошёл мокрый снег, превращаясь в слепую изморось. Ветер бил в лицо, как мелкий песок. Дома перчатки были мокрые, а на подошве — соль.
Она сняла сапоги, заварила чай. Взгляд упал на стол. Конверта с заявлением не было.
Обшарила стол, подоконник, даже мусорное ведро. Пусто.
Сердце ухнуло. Она помнила точно — оставила справа от чайника.
Позвонила дочери.
— Ты заходила ко мне вчера?
— Нет. Мам, я же предупреждала — занята. А что?
— Никого не видела у меня в квартире?
— Нет. Мам, ты чего?
Галина молчала.
Вечером позвонил Игорь Степанович:
— Я вам розетки заменил. Без вас. У меня ключ дубликат остался от прошлого ремонта. Простите, без спроса.
— У вас ключ? — она сказала это слишком тихо.
— Ну да, чтоб доступ был на случай аварии. Вы не против?
Она ответила не сразу.
— Верните, пожалуйста. Сегодня.
Он что-то промямлил в ответ, но вскоре пришёл. Отдал ключ, улыбнулся неловко:
— Простите, если что не так. Просто помочь хотел.
Дверь за ним закрылась, но тревога осталась.
Ночью снова гул стиральной машины. Она ведь не включала. Встала, выключила из розетки.
На утро пришла дочь.
— Мам, ты что выглядишь так, будто не спала?
— Может, и не спала.
— Надо тебе чем-то заняться. Найди кружок, клуб. Не сиди одна!
Галина вспомнила слова врача, потом дочь, потом Игоря Степановича — у всех один тон, уверенный, будто они знают, как ей жить.
Вечером она опять услышала стук. Не дверной — тонкий, будто кто-то пальцем в окно. Обернулась — никого. Снаружи серый снег, туман, фонарь мерцает.
Она включила радио, чтобы не так тихо было. В новостях — про морозы, про гололёд, про очередь в аптеке. Всё знакомо.
Телефон завибрировал — номер неизвестный.
— Алло?
— Галина Васильевна? Это из поликлиники. Зачем вы вчера забирали карту и не оформили выписку?
— Я ничего не забирала.
— Как не забирали? Подпись ваша стоит.
Она замолчала. Подпись. Её почерк.
Бросила трубку. Сердце стучало в ушах. Подошла к шкафу, вытащила старые бумаги. Чистый лист — тот, где было заявление, — лежал наверху. Без слов. Белый, как снег за окном.
Галина медленно села. Что-то внутри оборвалось, но не от страха — от осознания, что перестала доверять всему. Даже себе.
За стеной снова грохнул мусоропровод, звук, как удар. Потом тишина. Она достала из ящика маленькую коробочку с ключами — старые, забытые, разные. Среди них один блестел, будто новый.
Она покрутила в руках — точно такой, как её дверной.
«У него был ключ от всех квартир?» — мелькнуло в голове.
В коридоре — шаги. Медленные, тяжёлые. Дверь дрогнула.
Галина сделала шаг к замку, потом остановилась. Сердце билось в горле. За дверью кто-то тихо сказал:
— Галина Васильевна, откройте. Нам нужно поговорить.
Тот же голос.
И суп на плите вдруг зашипел, как будто кто-то включил газ.
Конец 2 части.***