Рита всегда знала, что выйдет замуж за человека значительного. Не просто с деньгами, а с положением и с той самой необъяснимой магнетической силой, перед которой отступают сомнения.
Таким человеком оказался Григорий Петрович Семёнов. Она встретила его на выпускном вечере в институте, куда он приехал как почётный гость и спонсор. Ей было двадцать, ему тридцать семь. Разница в семнадцать лет тогда казалась не разницей, а преимуществом. Он был не из её времени, а из какого-то другого, где мужчины носят дорогие часы, говорят уверенно и знают цену всему, включая молодых девушек с горящими глазами.
Григорий Петрович был воплощённой мощью. Высокий, с тёмными, густыми волосами, в дорогих, но строгих костюмах, которые идеально скрывали начинающуюся мягкость по бокам. Его руки были большими, с коротко подстриженными ногтями, а голос низким, бархатным, таким, что хотелось слушать его бесконечно.
Он был владельцем сети строительных магазинов, человеком, который сделал себя сам. Для Риты, выросшей в скромной семье учительницы и инженера, он казался воплощением сказки о принце на мерседесе. Только принц был не на белом коне, а в чёрном лексусе, и целовал не руку, а сразу губы, на второй встрече, с таким видом, будто это было его правом.
Замуж Рита вышла через десять месяцев после знакомства. Родители были в тихом ужасе, но спорить с дочерью, которая горела как факел, и с Григорием Петровичем, чья уверенность сметала любые возражения, было бесполезно. Свадьбу сыграли шикарную. Рита в платье за полтора миллиона рублей чувствовала себя королевой. А жених смотрел на неё, как на свой самый ценный трофей.
Пятнадцать лет размеренной, сытой, благополучной жизни в трёхэтажном коттедже в закрытом посёлке «Сосновый Бор». Пятнадцать лет утреннего кофе, приготовленного экономкой, пятнадцать лет отчетов о расходах (Григорий Петрович был щедр, но любил порядок), пятнадцать лет вечеров, когда он работал в кабинете, а она смотрела сериалы или ходила на йогу. Пятнадцать лет терпимости. Именно это слово всё чаще приходило ей в голову последние годы. Не счастье, не любовь, не страсть — терпимость.
Сначала она объясняла себе: все так живут. Страсть для дурочек в сериалах. Любовь превращается в привычку. Главное стабильность, уважение, общий быт. Так говорили её немногочисленные подруги, жёны таких же состоятельных мужчин. Они собирались на ланчи, обсуждали диетологов, новые коллекции и проблемы с персоналом. Жаловаться на мужей было не принято. Это считалось дурным тоном, признаком слабости. Если уж вышла за успешного мужчину, будь добра соответствовать: выглядеть безупречно, не лезть в дела, рожать детей. Детей у Риты их не было. Григорий Петрович сначала говорил «подождём», потом «ещё не время», а потом тема как-то затихла сама собой.
Но в тридцать пять что-то в ней сломалось. Не вдруг, а постепенно, как лёд на реке в конце марта — тихо, почти незаметно, но необратимо.
Как-то утром она стояла перед зеркалом в своей просторной ванной с мраморной отделкой и вдруг увидела не просто своё отражение, а возраст. Ей было тридцать пять. В её глазах ещё горел какой-то огонь, тело, благодаря годам йоги и правильному питанию, было гибким и сильным, кожа сияла. Это был расцвет, пик. И этот пик упирался в пустоту огромного дома, которая давила по утрам, в расписание, составленное на неделю вперёд.
Она вышла из ванной и прошла в спальню. Григорий Петрович ещё спал. Он лежал на спине, рот приоткрыт, из него вырывался тихий, свистящий звук. Его голова, когда-то такая гордая и густоволосая, теперь покоилась на подушке, открывая широкую, блестящую лысину, обрамлённую седыми ёжиками на висках. Лицо обвисло, под глазами залегли мешки синюшного цвета. Рука, лежащая поверх одеяла, была покрыта коричневыми пятнами. А под одеялом угадывался живот — некогда плоский и крепкий, а теперь мягкая, безвольная выпуклость.
Рита отвернулась от брезгливости и от щемящей боли разочарования. Она вспомнила, как боялась его когда-то. Боялась и обожала одновременно. Как трепетала, когда эти большие руки касались её, как ловила каждое его слово.
А что теперь? Теперь она знала все его рассказы о стройках и поставщиках наизусть. Знала, что он храпит, если выпьет больше одного бокала вина. Знала, что его можно уговорить на покупку новой машины, но бессмысленно просить просто поехать погулять в лес без цели.
Любви не было, осталась привычка. Удобная, выхолощенная привязанность. Как к старому дивану, на котором сидишь годами: неудобно уже, пружины торчат, но менять лень.
Она накинула шелковый халат и спустилась вниз, на кухню. Экономка, Валентина Степановна, уже приготовила завтрак. На столе стояли тарелки с омлетом, свежая выпечка, фрукты.
— Григорий Петрович ещё спят? — спросила Валентина, понизив голос, как будто в доме лежал тяжелобольной.
— Да, — коротко ответила Рита. Она налила себе кофе и села у огромного панорамного окна, выходящего в сад. Осень уже раскрасила клёны в жёлтый и багряный. Красиво.
Шаги на лестнице были тяжёлыми, усталыми. Григорий Петрович вошёл на кухню в тёмном халате. Он кивнул Валентине, подошёл к Рите, коснулся губами её виска. От него пахло старым телом и дорогим одеколоном, который уже не перебивал первый запах.
— Доброе утро, Маргарита. Ты сегодня прекрасно выглядишь, — сказал он, садясь напротив и разворачивая газету.
«Маргарита». Он почти никогда не называл её Ритой. Только официально, с оттенком собственничества — Маргарита. Как будто не жена, а ещё одно приобретение в коллекции: «моя Маргарита».
— Спасибо, — автоматически ответила она.
Он отпил кофе, поморщился.
— Валентина Степановна, кофе сегодня крепкий. В следующий раз поменьше в турку, я же просил.
— Хорошо, Григорий Петрович.
Рита смотрела, как муж медленно и тщательно пережёвывая ест омлет. Его движения были обкатаны, лишены какой-либо спонтанности. Всё по плану. Кофе, новости, завтрак, в девять тридцать — звонок водителю, чтобы подали машину. Как заводной механизм, который начинал сбоить, но всё ещё пытался работать по старым настройкам.
— У меня сегодня собрание у подрядчиков, — сказал он, не отрываясь от газеты. — Вернусь к восьми. Думаю, можно будет обсудить тот вопрос, о котором мы говорили.
Рита насторожилась.
— Какой вопрос?
Он опустил газету и посмотрел на неё поверх очков для чтения. Его взгляд был тяжёлым, непроницаемым.
— О наследнике, Маргарита. Уже пора. Мне уже пятьдесят два. Я не хочу, чтобы ребёнок запомнил меня дряхлым стариком. Пора действовать.
Ложка в её руке дрогнула, звякнув о фарфор.
— Григорий, мы же не обсуждали это конкретно. Ты говорил «надо подумать».
— Я подумал, — отрезал он. — Время пришло. Ты в идеальном возрасте. Я ещё в достаточно здравом уме и твёрдой памяти, чтобы обеспечить его будущее. Я уже присмотрел участок под строительство дома для него. Или для неё. Неважно. Главное, чтобы продолжил дело.
В его голосе не было ни нежности, ни мечты о ребёнке. Были прагматизм, расчёт и какое-то жуткое, деловое спокойствие. Как будто речь шла не о зачатии новой жизни, а о приобретении ещё одного актива «Наследник».
Её охватила паника.
— Это… это же не решение на один вечер, Григорий. Это навсегда. Нужно быть готовыми.
— К чему готовым? — он снял очки и устало протёр переносицу. — У нас есть всё. Деньги, статус, жильё. Ты не будешь недосыпать, как обычные женщины — наймём двух нянь. Будешь заниматься развитием, образованием. Идеальные условия.
— А любовь? — сорвалось у неё, тихо, почти шёпотом.
Григорий Петрович сухо усмехнулся.
— Любовь — это гормональный всплеск, Маргарита. Она проходит, остаётся ответственность, которую я готов нести. Ты хочешь ребёнка? Хочешь. Я могу дать ему больше, чем любой молодой папаша-неудачник. В чём проблема?
Проблема была в нём. В этом седом, обрюзгшем мужчине с потухшими глазами. Проблема была в том, что она с ужасом представила, как он берёт на руки младенца. Его старческие руки, его запах… Как он будет учить этого ребёнка жизни? Строить графики и читать нотации о целесообразности? Как он будет представляться в школе: «Вы дедушка? Нет, я отец». Проблема была в том, что она уже не хотела ребёнка от него. Не хотела навеки связать себя с ним ещё и этой кровной, неразрывной связью. Мысль о том, что он прикоснётся к ней с этой целью, вызвала у неё приступ тошноты.
— Я… мне нужно время, — выдохнула она.
— Время уходит, — жёстко сказал он. — Особенно мое. Я не намерен ждать, пока ты перебесишься. Решение принято. Начнём в этом цикле.
Он встал, отодвинул стул и, не оглядываясь, вышел из кухни. Через несколько минут она услышала, как хлопнула входная дверь, и заурчал двигатель его внедорожника.
Валентина Степановна осторожно вошла, чтобы убрать со стола.
— Всё в порядке, Маргарита Васильевна? — спросила она, глядя на бледное лицо хозяйки.
— Всё, — прошептала Рита. — Всё в полном порядке.
***
Вечером он вернулся к восьми, как и обещал. Рита сидела в гостиной, бесцельно листая журнал. Он прошёл мимо, бросив «Привет», и направился в свой кабинет. Через полчаса вышел, уже в домашней одежде.
— Договорился с поставщиками, — сообщил он, наливая себе виски. — На двадцать процентов выгоднее прошлогоднего контракта. Неплохо.
Он сел в кресло напротив, потягивая напиток. Смотрел на неё оценивающе.
— Ты обдумала наш разговор?
— Григорий, давай не сейчас, — попыталась она уклониться. — Ты устал.
— Я не устал, — он отхлебнул виски. — И откладывать бессмысленно. Я заказал анализы в клинике на следующую неделю. Нам обоим. Нужно проверить, всё ли в порядке.
Она почувствовала, как сжимается горло.
— Ты что, вообще меня не спрашиваешь? Просто решил и всё?
— А что тут спрашивать? — его брови поползли вверх. — Ты моя жена, у нас крепкая семья. Родить ребёнка — естественное продолжение. Или у тебя есть другие планы?
В его голосе прозвучала опасная нотка. Он умел одним вопросом припереть к стенке. Раньше это восхищало её, эта способность мужа сразу брать быка за рога. Теперь пугала.
— Нет планов, — тихо сказала она. — Просто… я не уверена, что мы справимся.
— Я уже всё объяснил. Справимся. Более того, это укрепит наш брак. Даст ему новую цель.
Он допил виски и встал.
— Пойду приму душ. Жду тебя в спальне. Пора, Маргарита, перестать играть в девочку и стать, наконец, матерью.
После этих слов он ушёл. Рита осталась сидеть, ощущая, как стены этого прекрасного, дорогого дома медленно сдвигаются, превращаясь в идеальную, позолоченную клетку.
В спальню она пришла, как на эшафот. Муж уже лежал, читая что-то на планшете. Она прошла в ванную, долго стояла под душем. Когда вышла, он отложил планшет и выключил свет, оставив только маленький ночник.
Он прикоснулся к ней. Его руки были холодными, движения привычными, лишёнными какого-либо намёка на желание. Это был ритуал, супружеский долг. Она лежала, глядя в потолок, чувствуя, как внутри всё сжимается от протеста и отвращения. Он тяжело дышал ей в шею, его тело, некогда мускулистое, теперь обвисло на ней, давя своей массой.
— Расслабься, — пробурчал он. — Всё будет хорошо.
Хорошо? Это было похоже на медленную, изощрённую пытку. Когда он наконец закончил и почти сразу же откатился на свой край кровати, повернувшись к ней спиной, Рита почувствовала, как по её щеке скатывается горячая слеза.
Он захрапел через несколько минут. Она осторожно встала, накинула халат и вышла на балкон. Ночь была холодной, звёздной. Воздух пах прелой листвой и свободой.
«Чем я тогда думала?» — этот вопрос вертелся в голове, как заезженная пластинка. Двадцатилетняя дурочка, ослеплённая блеском взрослой жизни. Она продала свою молодость, свою возможность полюбить безумно и безрассудно, за гарантии достатка. Гарантии, которые теперь душили её.
Она вспомнила прошлое лето. Они отдыхали в Италии. На пляже, пока он спал в шезлонге под зонтом, боясь солнечного удара, она наблюдала за молодой парой. Им было лет по двадцать пять. Они строили смешной замок из песка, смеялись, обсыпали друг друга, потом просто сидели, обнявшись, и смотрели на море. В их молчании была такая гармония, что у Риты сжалось сердце. Она украдкой смотрела на них, как на диковинных птиц из другого мира, мира, в котором она никогда не жила.
Григорий Петрович проснулся, обнаружил её отсутствие и позвал:
— Маргарита! Что ты там делаешь? Простудишься. Иди спать.
Она вернулась в постель. Он тут же обнял её за талию во сне — жест собственности, а не нежности. Она лежала без сна до самого утра, слушая его храп и тиканье дорогих часов на тумбочке, отбивающих секунды её жизни.
***
На следующий день Рита уехала в город, под предлогом шопинга. Она бродила по торговым центрам, ничего не видя, потом зашла в маленькое кафе на тихой улочке. Заказала капучино и просто сидела, глядя в окно.
— Рита? Риточка, это ты?
Она вздрогнула и обернулась. Перед ней стояла Лена, её подруга по институту, с которой они не виделись лет десять. Лена выглядела… обычной. На ней была недорогая куртка, джинсы, волосы собраны в небрежный хвост. Но её глаза смеялись, а на щеках играл здоровый румянец.
— Ленка! Боже, сколько лет!
Они обнялись, расцеловались, заказали ещё кофе и пирожные. Лена рассказывала о своей жизни: работала бухгалтером, вышла замуж за коллегу, родила двоих детей, жили в обычной панельной трёшке, брали ипотеку.
— А ты, я слышала, вышла за олигарха? — смеясь, спросила Лена. — Живёшь, как в сказке?
Рита попыталась улыбнуться.
— Да, что-то вроде того.
— Что-то ты не очень похожа на сказочную принцессу, — внимательно посмотрела на неё Лена. — Всё в порядке?
И тут, неожиданно для самой себя, Рита разрыдалась. Прямо в кафе, на глазах у ошарашенной подруги. Всё вылилось наружу: и одиночество, и холодный брак, и ужас перед возможной беременностью от человека, которого она уже не любит, который стал противен.
Лена слушала, не перебивая. Потом взяла её за руку.
— Рит, прости, что грубо скажу. Но ты продалась. Ты променяла любовь на шубу и коттедж. А теперь поняла, что шуба не греет, а в коттедже холодно. Так?
Рита кивнула, вытирая слёзы салфеткой.
— А что делать-то, Лен? Мне тридцать пять. У меня нет профессии, нет навыков. Я только умею выбирать шторы и составлять меню для кейтеринга. Если я уйду… Куда я пойду?
— К себе, — тихо сказала Лена. — Это страшно. Страшнее, чем остаться. Но лучше ужасный конец, чем ужас без конца. У тебя есть деньги? Хотя бы свои, накопленные?
— У меня есть карта, к которой привязан его счёт. Но он видит все расходы. И у меня есть своя небольшая сумма, которую мне переводила мама до своей смерти. Он о ней не знает.
— Вот и хорошо. Начинай с этого. Осторожно ищи юриста. Разберись со своими правами. А потом… потом решай. Но ребёнка… не делай этого, Рита. Не приковывай себя к нему навсегда. Это будет тюрьма на всю жизнь. И для ребёнка тоже.
Разговор с Леной стал точкой отсчёта. Не решением, до решения было ещё далеко. Но она стала действовать. Осторожно, как шпион в тылу врага. Нашла через знакомых адвоката, специализирующегося на бракоразводных процессах с большими капиталами. Встречалась с ним в уединённых местах, под вымышленным предлогом. Он объяснил ей, что шансы есть, особенно если удастся доказать, что она была зависимой стороной в браке и что её вклад в благосостояние семьи был нематериальным (ведение дома, представительские функции). Но процесс будет грязным, долгим и дорогим. Григорий Петрович не отдаст ничего просто так.
Тем временем давление со стороны мужа только усиливалось. Он стал навязчиво заботливым в вопросах её здоровья. Спрашивал о цикле, купил кучу витаминов, записал её на приём к «лучшему» гинекологу в частной клинике. Каждый его взгляд, каждое прикосновение теперь были окрашены одной целью — оплодотворение. Их и без того угасавшая интимная жизнь превратилась в механический, бездушный акт с конкретной задачей. Для Риты это стало невыносимой пыткой. Она начала искать отговорки: головная боль, усталость, простуда. Он ворчал, но отступал, глядя на неё с плохо скрытым раздражением.
Однажды вечером всё вышло наружу. Он вернулся домой раздражённый после сложных переговоров. Выпил больше обычного. Рита, нервная и измотанная своими мыслями, случайно разбила его любимую фарфоровую пепельницу, антикварную безделушку.
— Чёрт возьми, Маргарита! — рявкнул он, чего раньше никогда не позволял себе. — Ты совсем руки не из того места? Этой пепельнице сто лет!
— Прости, — пробормотала она, собирая осколки. — Я нечаянно.
— Нечаянно, нечаянно, — проворчал он, наливая ещё виски. — Всё у тебя нечаянно. И головные боли нечаянно, и усталость. Ты думаешь, я не вижу, что ты саботируешь нашу договорённость?
Она замолчала, продолжая собирать осколки.
— Я тебе задам простой вопрос, — сказал муж подозрительно. — Ты хочешь ребёнка от меня? Да или нет?
Рита замерла с осколком в руке. Потом медленно подняла на него глаза.
— Я не знаю.
— Что значит не знаешь? — он приблизился к ней. От него пахло алкоголем. — Ты моя жена. Я обеспечиваю тебя всем. Ты живёшь, как королева. А теперь «не знаешь»? Может, у тебя кто-то есть? Молодой, горячий? Говори!
Это было так низко, так предсказуемо и так обидно, что её собственная злость пересилила страх.
— Нет никого, Григорий! Никого! Просто смотреть на тебя мне противно!
Слова повисли в воздухе, как ножевые удары. Он отшатнулся, как будто Рита его ударила. Лицо стало багровым, глаза выкатились от неверия и ярости.
— Что… что ты сказала?
Теперь остановиться было нельзя. Пятнадцать лет молчания и терпимости прорвались плотиной.
— Я сказала, что смотреть на тебя противно! На эту твою лысину, на этот живот, на твоё вечное брюзжание! Ты думаешь, я хочу ребёнка от такого, как ты? От человека, который считает жену инкубатором, а ребёнка продолжением бизнес-плана? Ты ничего не сможешь ему дать, кроме денег и своих дурацких поучений! Ты даже меня не можешь обнять просто так, от души! Ты мёртвый внутри, Григорий! И я задыхаюсь рядом с тобой!
Рита кричала, трясясь от рыданий и давней, копившейся ненависти. Муж стоял, опершись о барную стойку, и смотрел на неё. Сначала в его глазах бушевала ярость, потом она сменилась холодным, ледяным презрением.
— Вот значит как? — произнёс он наконец, чётко выговаривая каждое слово. — Значит, я старый, противный, мёртвый. А ты цветущая, несчастная жертва. Прекрасно. Значит, всё это время ты просто терпела меня, выжидая, когда можно будет сбежать с моими деньгами?
— Я не хочу твоих денег! — выкрикнула она. — Я хочу своей жизни!
— Своей жизни? — он горько рассмеялся. — Милая моя, своей жизни у тебя нет. Всё, что у тебя есть, это то, что дал я. Этот дом, эти платья, эта «женственность», которую ты так лелеешь, куплена мной. Ты думаешь, в двадцать лет ты была так хороша? Да ты была пустой, наивной девочкой, которую я вылепил по своему вкусу. И сейчас, когда ты, наконец, стала чем-то похожим на женщину, ты решила, что можешь уйти? Нет, Маргарита. Ты никуда не уйдёшь. Ты родишь мне сына и будешь жить в этом доме, и улыбаться гостям, играя роль счастливой жены. Потому что другой жизни у тебя нет и не будет.
Он повернулся и медленно, с достоинством, пошёл к лестнице. На полпути обернулся.
— И ещё одно. Если ты думаешь о разводе, забудь. Мои юристы сожрут твоих за щелчок. Ты останешься ни с чем. Без гроша, без профессии, без будущего. Подумай об этом. А теперь извини, у меня болит голова. Спокойной ночи.
Он поднялся наверх. Рита осталась стоять среди осколков дорогого фарфора, ощущая себя одним из этих осколков — разбитой, бесполезной.
Но странное дело. После этой страшной, грубой сцены в ней что-то улеглось. Страх сменился странным спокойствием. Теперь всё было сказано, карты открыты. Она увидела его настоящего — не успешного бизнесмена, а напуганного, стареющего мужчину, который цеплялся за неё как за последний символ своей уходящей молодости и силы. Его угрозы были страшными, но они были на поверхности. А её решение созрело где-то в глубине, и оно было твёрдым, как камень.
Она не будет рожать ему ребёнка, она уйдёт. Даже если ей придётся начинать с нуля. Даже если она будет мыть полы, как когда-то в студенчестве, когда подрабатывала.
В ту ночь она упаковала маленькую сумку — только самое необходимое. Паспорт, деньги с маминого счёта, несколько фотографий, смена белья. Всё остальное — платья, украшения, дорогие безделушки — она оставила. Это была цена свободы.
Под утро, когда в доме стояла тишина, а Григорий Петрович спал, приняв снотворное (она увидела пустую упаковку в ванной), она на цыпочках спустилась вниз. Написала короткую записку. Не извинений, не объяснений. Просто: «Я ухожу. Не ищи. Процесс развода начну через своих юристов. Рита».
Оставила её на кухонном столе, рядом с его любимой кофейной чашкой.
Последний раз оглянулась на огромную гостиную, на свою идеальную тюрьму и тихо закрыла за собой дверь.
На улице было холодно, темно и сыро. Она шла по пустынным улицам закрытого посёлка к шоссе, где можно было поймать такси до города. За её спиной в огромном доме горел ночник в их спальне. Впереди была неизвестность.
Она не знала, что будет завтра. Где будет жить, на что. Знало только одно: впервые за пятнадцать лет она дышала полной грудью.