Крошечная кухня была залита тёплым вечерним солнцем, которое не радовало, а лишь подчёркивало усталость, осевшую в углах комнаты. Анна вытирала одну и ту же тарелку, глядя в окно, но не видя ничего. В голове назойливо кружился список дел: проверять уроки у старшего, укачивать младшего, не забыть заказать памперсы, составить отчёт к утру. Тишину нарушил лишь скрип качелей в соседнем дворе и лёгкий храп из комнаты — Максим, прикорнувший после смены на диване.
Она вздохнула. Словно уловив этот звук, из спальни донёсся тонкий, просящий плач. Второй за полчаса. Анна бросила полотенце. В этот момент зажужжал телефон на столе. Экран высветил имя, от которого у неё похолодело внутри: «Лидия Петровна». Свекровь звонила нечасто, и каждый её звонок в последнее время был вестью о новой болячке, новом недомогании.
– Алло, мама? – старалась вложить в голос бодрость Анна.
– Ань… Аннушка, – голос в трубке звучал слабо и отдалённо. – Прости, что беспокою. Кажется, мне опять хуже. Нога опухла, эта… колет. Даже до туалета доползти… – послышался сдавленный кашель.
– Вызывали врача? – автоматически спросила Анна, сердце сжимаясь предчувствием.
– Зачем? Он скажет то же самое: «Возраст, Лидия Петровна». Лекарства в аптеке дорогие… Я тут подумала… Может, мне к вам? Ненадолго. Пока не пройдёт. А то одна страшно.
Анна закрыла глаза. В мыслях чётко встала картина их двухкомнатной квартиры: детская, где спали двое, их с Максимом спальня, ставшая ещё и кабинетом, и узкая гостиная, где Максим сейчас спал. Куда? На кухне? На балконе?
– Мама, у нас тут… тесно очень. И дети шумят, вам покоя не будет.
– Я не буду мешать, – голос свекрови дрогнул. – Постучусь в стенку, если что. Ань, я больше не могу одна.
Анна обещала перезвонить и опустила телефон. Она стояла посреди кухни, и чувство вины накатывало тяжёлой, липкой волной. В этот момент из комнаты вышел Максим, rubbing his eyes.
– Кто звонил?
– Твоя мама. Ей опять плохо. Просится к нам.
Максим помрачнел. Он сел на стул, уронив голову на руки.
– Боже… Куда же мы её? Здесь же яблоку негде упасть.
– Я знаю, – тихо сказала Анна. – Но она там одна, Макс. По-настоящему одна. Мы же видим, как Сергей с Ириной «заботятся» – раз в месяц завезти пачку дешёвых пельменей и сделать двадцать селфи для соцсетей «Мы у мамочки!».
Максим угрюмо молчал. Он любил мать, но боялся этого груза. Боялся ссор, напряжения, которые неизбежно вносит в дом больной пожилой человек. Их и так хватало.
– Позвони Сергею, – предложила Анна без особой надежды. – Может, они заберут её к себе? У них же трёшка.
Максим набрал номер и включил громкую связь. Раздались длинные гудки, потом весёлые гудки, и наконец гладкий, бархатный голос его брата:
– Максим, привет! Какая встреча!
– Привет. Тут дело у нас. Маме опять плохо. Просится к кому-нибудь из нас, пожить.
На другом конце провода наступила секундная пауза.
– Ох, беда-то какая… – посочувствовал Сергей. – Мы, конечно, всей душой хотели бы помочь, но ты же знаешь наш график. Я на проекте, горю, Ира с утра до ночит на тренингах. Дом – как проходной двор. Маме ведь покой нужен. А у вас… ну, вы хоть дома. Аня в декрете, ты со сменным. Вам, наверное, проще.
В его голосе не было ни капли смущения, только деловая констатация фактов. Анна, слушая, стиснула зубы. «В декрете» – это про её удалённую работу на полторы ставки, чтобы закрывать ипотеку.
– То есть вы не можете? – прямо спросил Максим.
– Не в том смысле, что не можем, брат, а нереально физически! – заверил Сергей. – Но мы обязательно поможем материально! Как решится вопрос, скажи – скинемся на лекарства. Держись там.
Связь прервалась. Максим и Анна переглянулись. В этом «скинемся» они уже слышали пустоту многолетнего опыта.
Через час зазвонил телефон Максима. Ирина.
– Макс, это Ира. Мы тут с Серёжей посовещались, – её голос звенел фальшивой, сладковатой заботой. – Вы, конечно, молодцы, что сразу в курсе. Нам мама ничего не сказала, наверное, чтобы не беспокоить. Вы уж там, будьте добры, присмотрите. А мы со своей стороны организуем помощь. Кстати, как её квартира? Не простаивает? А то можно было бы сдать, пока она у вас, деньги на лечение пустить.
Именно это «не простаивает» стало последней каплей. Анна молча вышла на балкон. Она смотрела на тёмнеющее небо, на огни в чужих окнах, за которыми кипела своя, неизвестная ей жизнь. К ней подошёл Максим, обнял за плечи.
– Прости, – прошептал он. – Я поговорю с ней. Скажем, что заберём. Ненадолго.
– Не ненадолго, Макс, – тихо, но чётко сказала Анна, оборачиваясь к нему. Её лицо было усталым, но решительным. – Если забирать, то понимая, что это надолго. Возможно, навсегда. И квартира её, и пенсия – это её ресурсы. А наши ресурсы – это наши силы, наше время и наш покой. Ты готов к этому? Готов, что твои брат и невестка будут только звонить и интересоваться, «не простаивает» ли жилплощадь?
Максим ничего не ответил, лишь крепче сжал её плечо. Ответ был и так ясен. Они стояли так, в прохладе наступающего вечера, уже приняв решение, ещё не зная, что этот шаг навстречу тихому отчаянию одного человека станет тем самым камнем, что вызовет лавину, сметающую всё на своём пути.
А в своей просторной и холодной трёшке Лидия Петровна, положив трубку, тихо плакала от беспомощности и стыда за свою просьбу. Она смотрела на портрет давно умершего мужа и шептала:
– Прости, что в тягость. Больше некому. Совсем некому.
Переезд Лидии Петровны напоминал не обустройство на новом месте, а спешную эвакуацию. Из её просторной, но запущенной трёшки они привезли лишь один чемодан с бельём и лекарствами, да старую шкатулку, которую она никому не позволяла нести.
Место для свекрови нашли в гостиной, отгородив часть комнаты ширмой. За ней теперь стояла раскладушка, тумбочка и торшер, купленный в спешке. Лидия Петровна сидела на краю своего временного ложа, стиснув худые руки на коленях, и смотрела, как Анна пытается пристроить чемодан так, чтобы не мешал проходу.
— Простите меня, родные, — тихо произнесла она. — Я… я постараюсь не обременять.
Максим что-то пробормотал в ответ, хлопнул себя по лбу, вспомнив, что не купил воду, и скрылся за дверью. Анна осталась наедине со свекровью. В воздухе висела неловкость, густая и тяжёлая.
— Лидия Петровна, не нужно так, — наконец сказала Анна, выпрямляясь. — Раз уж так вышло, будем как-то устраиваться. Ванная там, туалет здесь. Если что-то нужно ночью — стучите в стенку или в дверь. Мы слышим.
— Спасибо, Анюта, — кивнула старушка, и её глаза вдруг блеснули влагой. Она отвернулась, делая вид, что поправляет подушку.
Так началась их новая жизнь. Её ритм отбивали не часы, а бесконечные, накладывающиеся друг на друга потребности. Будил Анну в шесть утра плач младшего, Саши. Пока она кормила его, на кухне уже раздавался осторожный кашель Лидии Петровны. Анна ставила чайник, помогая свекрови сесть за стол одной рукой, другой доставая кашу для старшего, Вовки. Потом были лекарства — разноцветные пилюли, которые нужно было разложить по баночкам, измерение давления, записи в тетрадку.
В восемь Максим уходил на работу, оставляя после себя тихое, виноватое «Держись». И дальше день раскручивался, как бесконечная пружина. Удалённая работа Анны превратилась в кошмар. Между звонками по скайпу с клиентами она бегала к ширме — то Лидии Петровне нужно было в туалет, то у неё закружилась голова. Между составлением отчётов — разнимала драку детей, которых раздражало новое, стеснённое пространство.
Однажды ночью, часов в два, Анна, только что закрыв ноутбук и наконец прилёгшая рядом с храпящим Максимом, услышала за ширмой сдавленный стон. Она встала, как автомат, натянула халат.
— Лидия Петровна? Вам плохо?
За ширмой в свете ночника старушка лежала, закрыв глаза, лицо было искажено гримасой боли.
— Нога… опять, — прошептала она. — Прости, доченька, будь добра, таблетку… в синей упаковке.
Анна принесла таблетку, воду, помогла сесть. Сидя на краю раскладушки, она смотрела, как свекровь жадно глотает воду, и чувствовала, как по её спине расползается ледяная усталость. Не просто физическая, а до самого нутра, до костей. В этой тишине, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием больной женщины, её собственные мысли звучали пугающе громко: «А долго ли это? Месяц? Год? Пять лет?»
— Ложитесь, — сказала Анна глухо. — Попробуйте поспать.
— Аня, — тихо остановила её Лидия Петровна. — Садись на минутку.
Анна села, ожидая новых просьб, распоряжений.
— Я всё вижу, — сказала свекровь, глядя в потолок. — Как ты вертишься, как дети шумят, а у тебя голова трещит. И Максим… он добрый, но он мужчина, он этого не понимает. Он думает, пришёл с работы — и всё. А у тебя работа никогда не кончается.
Анна молчала, сжав губы. Говорить было опасно — могла разрыдаться.
— Я свою свекровь, Максимову бабку, к себе забрала в семидесятые, — вдруг начала рассказывать Лидия Петровна. — Мужа моего тогда в командировку на год послали. И она тоже болела. И я тоже так же злилась по ночам. Думала: «За что мне это? Когда же конец?» А потом она умерла. И знаешь, о чём я потом думала? Не о том, какая она была тяжелая. А о том, как она мне однажды, тоже ночью, как ты сейчас, принесла стакан чая с мёдом и сказала: «Прости меня, невестка, что я тебе жизнь отравляю». И я тогда ничего не ответила. Просто взяла стакан. И мне до сих пор стыдно.
В темноте её голос звучал сухо и ясно.
— Я не хочу, чтобы тебе потом было стыдно, Аня. Или чтобы ты меня возненавидела. Я просто… я очень устала быть одной. Страшно.
Анна взяла её руку — холодную, с тонкой, пергаментной кожей.
— Всё будет в порядке, — сказала она, и это была не просто формальная фраза. Впервые за эти дни в ней прорвалось что-то настоящее, сострадательное. — Спите. Утро вечера мудренее.
Утром, после привычной суеты, когда Максим ушёл, а дети были устроены с мультиками, они пили чай на кухне. Лидия Петровна, немного окрепшая после ночного приступа, вдруг сказала:
— Ты знаешь, Ань, я на ту квартиру даже не смотрю как на свою уже. Там стены помнят только болезни да одиночество. Здесь… тесно, шумно. Но здесь жизнь.
— Да уж, жизни хватает, — с горькой усмешкой согласилась Анна.
— Серёжа с Ирой когда-то пытались меня забрать, — словно между прочим заметила свекровь. — На неделю. Так Ира мне тогда лекцию прочитала, как правильно посуду экономить мыть, чтобы на воде сберечь. И рецепт дешёвого супа из кожуры дала. Я потом ушла на третий день. Лучше одна.
Анна смотрела на неё, и вдруг старушка показалась ей не беспомощным бременем, а удивительно стойким и ироничным человеком, которого жизнь загнала в угол.
Раздался звонок телефона. Ирина.
— Анечка, привет! Это Ира. Ну как там ваша наша общая мама? Устраивается? — голос её лился, как сироп.
— Всё нормально, Лидия Петровна отдыхает.
— Ой, ну мы так рады, что она под надёжным крылом! Мы тут всё думаем, как помочь. Кстати, раз уж мама у вас, а квартира её пустует… Вы не думали её сдать? Я могу помочь, у меня связи в агентстве. А деньги, понятное дело, вам бы шли — на лечение, на усиленное питание. Мы бы только помогли организационно.
Анна сжала телефон так, что кости побелели.
— Нет, Ира, не думали. Лидия Петровна не планирует съезжать, это её дом. И решать вопросы с её имуществом она может сама, когда выздоровеет. Всё, мне надо, ребёнок плачет.
Она положила трубку. Лидия Петровна смотрела на неё поверх очков, её умные, старые глаза были полны понимания.
— Про квартиру спрашивала? — тихо спросила она.
Анна кивнула.
— Не отдавай её никому, Анюта, — сказала свекровь, и в её голосе впервые прозвучала сталь. — Никому. Это моё последнее, что у меня есть. Последнее, что по-настоящему моё.
И в этот момент между ними повисло нечто новое — не просто договорённость родственников по несчастью, а твёрдое, молчаливое соглашение двух женщин, которые начали чувствовать локоть друг друга. Они ещё не знали, против чего именно им предстоит объединиться, но первая линия обороны уже была намечена.
Прошло два месяца. Жизнь в тесной квартире обрела свой грубый, но устойчивый ритм. Анна научилась разрываться между работой, детьми и свекровью с автоматической, почти пугающей эффективностью. Усталость стала её базовым состоянием, фоном, на котором протекали все дни.
Лидия Петровна, окружённая суетой и заботой, словно ожила. Отеки на ногах спали, цвет лица улучшился. Она больше не лежала безучастно, а старалась помогать, как могла: чистила картошку, сидя на кухонном стуле, сортировала бельё для стирки, читала сказки младшему, когда у Анны был срочный звонок. Между ними установилось негласное товарищество солдат на передовой. Они мало говорили о личном, но понимали друг друга с полувзгляда.
Однажды вечером, когда дети уснули, а Максим засиделся на работе, Лидия Петровна позвала Анну к своему закутку.
— Сядь, Анюта, — сказала она тихо, указывая на край раскладушки. — Поговорить надо.
В её руках была та самая старинная шкатулка из переезда. Анна села, чувствуя лёгкую тревогу.
— Я долго думала, — начала свекровь, не поднимая глаз, проводя пальцами по потёртой бархатной крышке шкатулки. — Думала о том, что у меня есть. И что будет после. Я не богатая, но есть та квартира. И есть пенсия. Пенсия уходит на лекарства и на то, чтобы в доме не быть дармоедкой. А квартира… она висит на мне гирей. Гирей, которую уже многие глаза с вожделением смотрят.
— Лидия Петровна, не надо об этом, — автоматически возразила Анна, но старушка резко подняла руку.
— Надо. Я обязана. Потому что вижу, как ты живёшь. Ты не спишь. Ты не ешь нормально. Ты между мной, работой и детьми разрываешься. И вижу я, как мои родные дети, кроме Максима, интересуются только тем, когда эта гиря с моей шеи на их шею упадёт. Сергей позвонил вчера. Спрашивал, не передумала ли я насчёт аренды. Говорит, рынок сейчас хороший, можно дорого сдать.
Она открыла шкатулку. Там не было ни драгоценностей, ни денег. Лежали пожелтевшие фотографии, несколько орденов в потёртых футлярах, да пара выцветших писем.
— Всё, что по-настоящему ценно, помещается здесь, — сказала она, глядя на фотографию молодого мужчины в военной форме. — Остальное — просто стены. Стены, которые меня одолели. И я не хочу, чтобы эти стены стали яблоком раздора после того, как меня не станет. Не хочу, чтобы вы с Максимом и дети потом судились с его братом, выцарапывали своё. Видела я такие суды — душа выворачивается.
Анна похолодела, начав догадываться, к чему клонит свекровь.
— Поэтому я приняла решение, — Лидия Петровна выпрямилась, и её голос зазвучал твёрдо и чётко, без старческой дрожи. — Я хочу оформить дарственную. На тебя и на Максима. На вашу общую собственность. Чтобы эта квартира стала вашей. Законно и окончательно.
Воздух словно выкачали из комнаты. Анна открыла рот, но не могла издать ни звука.
— Нет, — наконец вырвалось у неё хрипло. — Нет, Лидия Петровна, мы не можем этого принять. Это же ваше всё. Мы так не договаривались. Мы помогаем потому что… потому что должны. Потому что вы семья.
— Именно потому что семья! — горячо перебила её свекровь. — Семья — это не когда ждут твоей смерти, чтобы поделить твоё добро. Семья — это когда ты можешь спокойно отдать последнее, зная, что оно попадёт в добрые руки. Что о тебе не забудут. Я тебе доверяю, Аня. Я вижу твоё сердце. И я хочу обеспечить будущее своим внукам. Хочу, чтобы у них была своя комната, чтобы ты не сходила с ума в этой тесноте. Это не взятка за моё содержание. Это… жест благодарности. И моя последняя воля, пока я в здравом уме и твёрдой памяти.
— А Максим? А Сергей с Ириной? — зашептала Анна, в голове у которой всё смешалось. — Они же… они с ума сойдут. Это будет война.
— С Максимом я поговорю самолично. А что до Сергея и Иры… — в голосе Лидии Петровны прозвучала беспощадная, горькая старость. — Они сделали свой выбор много лет назад. Они выбрали себя. Теперь у них будет то, что они выбрали — свои жизни, без моих хлопот и без моих стен. А я делаю свой выбор сейчас.
На следующее утро, воспользовавшись тем, что Максим был дома в выходной, Лидия Петровна объявила о своём решении за общим завтраком. Реакция Максима была предсказуемой: шок, оторопь, попытка отказаться.
— Мама, это же несправедливо! Как я потом Сергею в глаза смотреть буду? Он же мой брат!
— А ты посмотри ему в глаза сейчас, — холодно парировала мать. — Видишь там заботу обо мне? Видишь беспокойство? Я вижу только расчёт. Решение принято. Я уже договорилась с нотариусом, он приедет послезавтра. Мне нужны твои паспорта и твое присутствие.
Максим бубнил что-то о том, что надо всё обдумать, что это слишком поспешно, но под твёрдым, не терпящим возражений взглядом матери его сопротивление таяло. В глубине души он понимал её правоту, но боялся грядущего скандала, который обрушит на них весь привычный мир.
Нотариус, пожилая, серьёзная женщина в строгом костюме, приехала точно в назначенное время. Процедура была выверенной и сухой. Она задала Лидии Петровне ряд стандартных, но многозначительных вопросов, тщательно занося ответы в документы.
— Лидия Петровна, вы понимаете, что оформляете договор дарения всей принадлежащей вам на праве собственности квартиры?
— Понимаю.
— Вы действуете добровольно, без какого-либо принуждения, угроз или обмана?
— Действую добровольно.
— Вы осознаёте, что после регистрации перехода права в Росреестре вы утратите все права на это жилое помещение, и оно перейдёт в собственность одаряемых — Максима Викторовича и Анны Сергеевны?
— Осознаю.
— Вы понимаете, что данное решение является бесповоротным?
— Понимаю.
Каждый ответ звучал чётко и громко. Анна, стоя рядом с бледным Максимом, чувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Она наблюдала, как свекровь твёрдой, чуть дрогнувшей рукой ставит подпись в нужных местах. Это было похоже на просмотр какого-то судьбоносного, необратимого спектакля.
Когда документы были подписаны, нотариус упаковала их в папку, выдала им на руки экземпляр договора и разъяснила дальнейшие шаги по регистрации.
— Всё, — сказала Лидия Петровна, когда дверь закрылась за нотариусом. Она выглядела усталой, но невероятно спокойной, словно сбросила с плеч неподъёмную ношу. — Теперь это ваше. И, пожалуйста, — она посмотрела то на сына, то на невестку, — пока никому ни слова. Ни Сергею, ни Ире, ни сестре вашей, Ольге. Пусть всё утрясётся, пусть документы в реестре встанут. А там… будь что будет.
Вечером того дня Анна долго не могла уснуть. Она смотрела на потолок, а в голове у неё стоял оглушительный рёв смешанных чувств: облегчение от возможности дать детям больше пространства, жгучий стыд от того, что они получили это не сами, а в дар, и леденящий, животный страх перед реакцией остальных родственников. Документ в верхнем ящике комода жёг её сознание. Это была не бумага. Это была граната с выдернутой чекой. Тиканье только началось.
Тайна жила в их доме три недели. Три недели Анна ловила себя на том, что вздрагивает от каждого звонка в дверь и незнакомого номера в телефоне. Дарственная, пока без регистрации в Росреестре, лежала в металлической шкатулке с документами, но ощущалась как открытый заряженный сейф посреди комнаты.
Лидия Петровна стала заметно спокойнее, будто решив главный вопрос жизни, она позволила себе просто жить. Она больше шутила, вспоминала истории из молодости, и даже детский шум, кажется, стал её меньше раздражать. Максим же, напротив, ходил мрачный и напряжённый. Он почти не говорил о случившемся, но Анна видела, как он иногда замирает посреди дела, уставившись в стену, — вёл в голове трудные разговоры с братом.
Утечка произошла банально и нелепо. Лидии Петровне нужно было продлить рецепт на специальное, дорогое лекарство для сердца. Участковый врач был в отпуске, и Анна, чтобы не тянуть, записала свекровь к дежурному терапевту в соседней поликлинике. Это была пожилая, уставшая женщина, которая, заполняя карту, рассеянно спросила:
— Лидия Петровна, а вы всё ещё по тому же адресу проживаете? На Проспекте?
— Нет, я сейчас у сына, — бодро ответила свекровь. — А ту квартиру мы, можно сказать, уже оформили. На детей.
Врач, не поднимая глаз, кивнула и что-то записала. Анна, стоявшая рядом, почувствовала лёгкий укол тревоги, но тут же отогнала его: что такого могла подумать посторонняя тётка?
Оказалось, тётка была не совсем посторонней. Через два дня эта же врач, встретив в больничной столовой свою давнюю приятельницу, а по совместительству — соседку по даче Ирины, за чаем между делом пожаловалась:
— Стариков жалко. Вот сегодня одна бабушка была, так та, видно, совсем уже, квартиру детям переписала. Чтоб не ждали.
Соседка, большая любительница новостей, вечером того же дня, созваниваясь с Ириной обсудить общие дачные проблемы, вдруг вспомнила:
— А у вас, Ирочка, свекровь, кажется, с того света собирается? Моя знакомая врач говорила, какая-то Лидия Петровна квартиру уже детям переоформила. Не ваша ли?
Тишина в трубке была такой густой, что соседка попростула.
— Ира? Ты меня слышишь?
— Слышу, — голос Ирины прозвучал неестественно ровно, почти металлически. — Спасибо. Это… очень важная новость.
С этого момента события покатились с обрыва.
Первый звонок Максиму раздался в тот же вечер, ближе к десяти. Анна мыла посуду, Максим смотрел телевизор. Увидив на экране имя брата, он побледнел и вышел на балкон. Через стеклянную дверь Анна видела, как он сначала напряжённо слушал, потом начал что-то говорить, размахивая свободной рукой. Его лицо исказилось. Разговор длился не больше пяти минут. Максим вошёл обратно, сел на стул и опустил голову на руки.
— Он знает, — хрипло произнёс он. — Кто-то сказал. Он требует объяснений. Говорит, мы с тобой мошенники, что мы вынудили маму, пользуясь её беспомощностью. Говорит, чтобы мы даже не думали эту бумагу регистрировать.
У Анны похолодели руки.
— А что ты сказал?
— Что он ничего не понимает, что мама сама всё решила! — Максим выкрикнул это с отчаянием. — Он не слушал. Он сказал… сказал, что завтра они приедут, и чтобы мама была готова подтвердить свои слова. Или опровергнуть.
В ту ночь в квартире не спали все. Лидия Петровна сидела на своей кровати, кутаясь в плед, её лицо было каменным. Анна и Максим пили на кухне валерьянку, не в силах говорить. Воздух был наэлектризован ожиданием удара.
Они приехали на следуюий день, ближе к вечеру, всей делегацией: Сергей, Ирина и, к удивлению всех, сестра Максима, Ольга — та самая, которая всегда держалась в стороне, «чтобы не вмешиваться».
Когда открылась дверь, первое, что бросилось в глаза, — это лица. На лицах Сергея и Ирины была не боль, не обида, а чистейший, неприкрытый гнев. Ольга выглядела растерянной и испуганной.
Не здороваясь, Сергей шагнул через порог.
— Где мать? — спросил он, оглядывая тесный коридор, как будто оценивая обстановку будущего захвата.
— В комнате, — тихо сказал Максим, преграждая путь вглубь квартиры. — Давай поговорим спокойно.
— Спокойно? — фальцетом вскрикнула Ирина, протискиваясь за мужем. — После того как вы обокрали родную мать? О спокойствии тут речи не идёт!
Их голоса привлекли Лидию Петровну. Она вышла из-за ширмы, опираясь на палочку, но держа спину необыкновенно прямо.
— Я здесь. Входите, раз приехали. Только тише, дети спят.
Гости втиснулись в гостиную. Места не хватало, Ольга осталась стоять в дверном проёме.
— Мама, это правда? — начал Сергей, не дав никому сесть. Он говорил громко, чётко, как на допросе. — Ты оформила дарственную на квартиру на них? Написали её на квартиру?
— Правда, — спокойно ответила Лидия Петровна.
В комнате повисло гробовое молчание, которое тут же взорвалось.
— Как ты могла! — завопила Ирина, трясясь от негодования. — Это же наше наследство! Общее! Ты что, нас за людей не считаешь? Или они тебя уже так обработали, что ты не понимаешь, что творишь?
— Я всё прекрасно понимаю, — голос свекрови оставался ледяным. — Квартира моя, и я в праве распоряжаться ею как хочу.
— Не в праве, когда на тебя давят! — перебил Сергей, тыча пальцем в сторону Максима и Анны. — Они тебя сюда забрали не просто так! Они с самого начала на квартиру рассчитывали! Удобно, да? Поселили у себя, а потом заставили подписать бумажки! Это чистой воды мошенничество, мама! И мы это докажем!
Анна, до этого молчавшая, не выдержала.
— Какое мошенничество? Вы когда в последний раз маме не на пять минут, а по-человечески помогали? Кто лекарства покупал, кто к врачам водил, кто ночами не спал, когда у неё приступы были? Вы!? — её голос сорвался. — Вы только звонили и спрашивали, не пустует ли её жилплощадь!
— Не смей на нас голос повышать! — фыркнула Ирина. — Твоя работа — за мужем ухаживать и его мать обихаживать. А наша работа — деньги зарабатывать. Мы материально помогали бы, если бы была необходимость! Но вы предпочли всё забрать тихой сапой!
— Никакой помощи не было! Ни копейки! — крикнул Максим, теряя остатки самообладания. — Только разговоры!
— Молчать! — рявкнул Сергей. — Ты, брат, последнее говно. Использовал родство, чтобы обобрать семью. Мама, ты посмотри на него! Он тебя втёмную использовал! Ты же больная, ты не отдавала себе отчёт!
Лидия Петровна медленно поднялась со своего стула. В её глазах горел холодный, абсолютный огонь.
— Я отдавала себе отчёт прекрасно. Больная я или здоровая — я ещё не слабоумная. Я видела, кто мне сын, а кто — проходимец с пустыми руками и полными карманами амбиций. Я видела, кто мне дочь, а кто — чужая жадная баба, считающая мои метры. Оформляла я всё сама, по своей воле. Потому что хочу, чтобы хоть кто-то в этой семье помнил не только о моей собственности, но и обо мне.
— Значит, так? — прошипел Сергей, наклонившись к ней. — Значит, ты отрекаешься от нас? От родных детей?
— Я ни от кого не отрекаюсь. Вы от меня отреклись, когда мне стало тяжело. А сейчас просто пожинаете плоды.
Ольга, всё это время молча евшаяся у двери, вдруг вступила:
— Мам, ну все же так взвинчены… Может, не надо таких решений на эмоциях? Может, эту дарственную… аннулировать? И всё решить миром, по-семейному? Чтобы всем поровну?
Лидия Петровна обвела взглядом всех: разъярённого сына, его истеричную жену, испуганную дочь, подавленного Максима и белее мела Анну.
— По-семейному, — повторила она с горькой усмешкой. — Семья — это там, где поддержка, а не дележка. Где забота, а не расчёт. Я свой выбор сделала. И сейчас я вас прошу уйти из моего дома.
— Это не твой дом! — выдохнула Ирина. — Это их дом! Ты сама себя обокрала, старая дура!
Больше Лидия Петровна не стала ничего говорить. Она развернулась и, не оборачиваясь, медленно пошла за свою ширму.
Сергей, поняв, что слова на неё не действуют, повернулся к Максиму:
— Это война, брат. Ты это понимаешь? Мы эту бумагу в клочки порвём. Через суд, через полицию, через что угодно. Вы ничего не получите. Ни-че-го.
Они ушли, хлопнув дверью так, что с полки свалилась фарфоровая статуэтка и разбилась вдребезги. В тишине, последовавшей за этим, был слышен только сдавленный, горловой плач Лидии Петровны из-за ширмы.
Анна опустилась на пол, обхватив голову руками. Граната, тикавшая три недели, наконец взорвалась. Первые осколки уже вонзились в самое сердце семьи. И все понимали — это только начало.
После того визита в квартире воцарилась странная, зыбкая тишина, словно все звуки поглотила вата. Дети, напуганные криками, ходили на цыпочках и разговаривали шёпотом. Лидия Петровна почти не выходила из-за ширмы, целыми днями молча лежала, уставившись в потолок. Анна видела, как быстро она сдаёт, будто тот выплеск решимости и гнева забрал у неё последние силы.
Давление началось исподволь, с малого. Первым позвонил Максиму их дядя, брат отца, человек степенный и уважаемый в семье.
— Максим, сынок, — голос его звучал озабоченно-отечески. — До меня тут кое-какие слухи дошли. Про квартиру твоей мамы. Сергей звонил, очень расстроен. Говорит, вы там как-то… нехорошо поступили. Воспользовались беспомощностью родительницы. Давай как мужчины обсудим? Чтобы не доводить до позора.
Максим, сжав телефон до хруста в костяшках, пытался объяснять, что мама сама приняла решение. Дядя слушал молча, а потом вздохнул:
— Понимаешь, Макс, даже если это так… Не по-братски это. Не по-людски. Ты же старшему брату в глаза смотреть потом сможешь? Люди осудут. Подумай о репутации семьи. Лучше всё вернуть, а там видно будет.
Этот звонок стал первым звонком колокола, который бил прямо по Максиму. Всю жизнь он был «младшим», «послушным», тем, кто ищет одобрения. И вот теперь весь привычный семейный каркас — дяди, тёти, двоюродные — обрушивался на него с укорами.
Следующей была атака на Анну. В её социальных сетях, которыми она пользовалась редко, в основном чтобы смотреть рецепты и мастер-классы для детей, стали появляться странные комментарии под старыми фотографиями. Сперва безликие: «Жадность до добра не доведёт». Потом более конкретные: «За чужой счёт тёпленько устроились?» Потом пришло личное сообщение от давней знакомой, с которой они когда-то учились на курсах:
— Ань, привет. Тут ходят слухи… Ты в курсе? Говорят, ты свекровь квартиру уговорила на себя переписать. Это правда? Люди судачат. Мне просто неприятно, я всегда тебя хорошей считала.
Анна, читая это, почувствовала, как её обливают ледяной водой. Она ничего не писала в ответ, просто заблокировала отправителя. Но паника, липкая и тошнотворная, уже заползала внутрь. «Люди судачат». Она представляла, как эти самые люди — соседки, бывшие коллеги — смакуют историю за чаем, уже вынеся ей приговор: «Анна — хитрая и корыстная».
Наиболее изощрённой стала атака на работе. Анна вела удалённый проект для небольшой дизайн-студии. Руководитель, всегда довольный её оперативностью, вдруг прислал сухое письмо: «Анна, нам нужно срочно созвониться по поводу текущего проекта. Есть некоторые вопросы». На созвоне он, смущённо кашлянув, спросил:
— Анна, вы не в курсе… К нам тут обратилась одна женщина, представилась родственницей вашего мужа. Говорила, что у вас в семье сложная ситуация, суды готовятся, и что это может негативно сказаться на репутации наших исполнителей. Я, конечно, не поверил, но… вы уверены, что никаких проблем не предвидится? Нам бы не хотелось, чтобы личные дела клиентов как-то мешали.
Анну бросило в жар, а потом в холод. Она с трудом подобрала слова, заверила, что это просто семейный спор, не имеющий отношения к её профессионализму, и что она проконсультируется с юристом о клевете. После звонка она трясущимися руками налила себе воды. Они добрались и сюда. До её последнего островка независимости.
Вершиной стала тактика «разделяй и властвуй». Через неделю после скандала неожиданно приехала Ольга. Одна. С тортом.
— Я так переживаю, — сказала она, заходя и оглядывая квартиру жалостливым взглядом. — Все разругались, семья рушится. Я не могу этого просто наблюдать.
Она вела себя как миротворец. Уговаривала Анну «проявить мудрость», уговаривала Максима «успокоить брата», шепталась с матерью за ширмой, принося ей чай. Казалось, она искренне хочет примирения. Но в разговорах с Анной, когда они остались на кухне, тон её постепенно менялся.
— Ты знаешь, Анечка, Сергей просто в шоке, — доверительно говорила Ольга. — Он чувствует себя преданным. И, знаешь, я его понимаю. Мама действительно в последнее время… не совсем адекватна. Я сама замечала. Забывает, что говорила вчера, путает даты. А давление, лекарства… Кто знает, что у неё в голове.
— Она была абсолютно вменяема, когда подписывала документы, — холодно парировала Анна. — Нотариус подтвердит.
— Нотариус — он просто бумажки оформляет, — махнула рукой Ольга. — Он же не психиатр. И вот что я думаю… Даже если вы эту квартиру получите, вы жить в ней спокойно сможете? С таким пятном? Все родственники, все знакомые будут тыкать пальцем: «Вот они, те самые, что у старушки жильё отняли». Тебе это надо? Детям? Может, есть вариант… цивилизованный?
— Какой? — спросила Анна, уже понимая, к чему клонит сестра.
— Ну, например, составить соглашение. Что вы квартиру получаете, но выплачиваете Сергею и мне нашу долю. Не рыночную стоимость, конечно, а какую-то символическую компенсацию. Чтобы был знак, что вы признаёте их интересы. И тогда, возможно, он не станет подавать в суд о признании мамы недееспособной на тот момент. Это же страшное дело, Аня, унизительное для неё. Вы же её любите?
Это был мастерский ход. Угроза, обёрнутая в заботу. Шантаж, приправленный семейными ценностями. Анна молчала, глядя на Ольгу, и видела в её глазах не беспокойство сестры, а холодный расчёт делецa, почуявшего возможность урвать свой процент.
Когда Ольга уехала, оставив недоеденный торт, в квартире снова повисла тяжёлая тишина. Максим, выслушав пересказ разговора, вышел на балкон курить — он бросил пять лет назад. Анна подошла к ширме. Лидия Петровна лежала с открытыми глазами.
— Ты всё слышала? — тихо спросила Анна.
— Всё, — так же тихо ответила свекровь. — Моя дочь. Родная кровь. Предлагает признать меня сумасшедшей, лишь бы деньги получить. — Она медленно повернула голову. В её глазах стояла бездонная печаль, но не удивление. — Я говорила, Анюта. Они выбрали себя. И теперь они пытаются тебя сломать. Не дай себя сломать.
В ту ночь Максим не лёг спать. Он сидел на кухне, и когда Анна вышла попить воды, она увидела его сгорбленную спину и опущенную голову.
— О чём думаешь? — спросила она, садясь напротив.
— О том, что я, наверное, предатель, — глухо проговорил он, не глядя на неё. — Для брата — потому что забрал «его» долю. Для матери — потому что не могу её защитить от всего этого… этого гама. Я разрываюсь пополам, Ань. И каждая половинка ненавидит другую.
— Ты должен выбрать, Макс, — сказала Анна, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Не между братом и матерью. А между правдой и ложью. Между теми, кто любит и заботится, и теми, кто считает и требует. Я уже сделала свой выбор. Я выбираю тебя, наших детей и ту женщину за ширмой, которая доверила нам последнее, что у неё есть. И я буду за это бороться. Даже если мне придётся оправдываться перед всем миром. Но мне нужно знать, что ты — со мной. Не где-то посередине. А со мной.
Максим поднял на неё глаза. В них были боль, растерянность, усталость. Но когда он взял её руку, его ладонь была тёплой и крепкой.
— Я с тобой, — просто сказал он. — Прости, что заставил тебя проходить через это одной. Больше не заставлю.
Это было началом их обороны. Они ещё не знали, каким будет следующиь ход противника. Но они наконец-то стояли спиной к спине, готовые встретить его вместе. За ширмой Лидия Петровна тихо плакала, но это были уже не слезы беспомощности, а слёзы горького облегчения. Её сын, наконец, сделал выбор. И он, как ни больно, был правильным.
Тишина после визита Ольги была иного качества. Не парализующая, а сосредоточенная. Лидия Петровна почти не разговаривала, но в её молчании теперь чувствовалась не подавленность, а работа мысли. Она много смотрела в окно, а пальцы её то и дело перебирали край пледа, будто отмеряя невидимые нити.
Через три дня, за завтраком, она неожиданно положила ложку и чётко, без тени дрожи в голосе, объявила:
— Максим, позвони Сергею. Скажи, что я хочу с ним и с Ириной поговорить. Только с ними. Сегодня вечером.
Максим и Анна переглянулись.
— Мама, стоит ли? — осторожно начал Максим. — Они только разозлятся ещё больше. Ничего конструктивного…
— Я не для конструктивного разговора прошу, — перебила его свекровь. Её взгляд был прозрачным и твёрдым, как лёд. — Я для того, чтобы поставить точку. Чтобы они услышали всё не в ссоре, а глядя мне в глаза. И чтобы я на них посмотрела в последний раз. Пригласи их.
Сергей, получив вызов, сначала нахамил, сказал, что «не будет прыгать по первому зову тех, кто его обокрал», но, услышав, что это требование матери, буркнул: «Хорошо. Пусть объясняет. Только вы, Максим, и та… ваша, не лезьте».
Вечером они приехали. Входили с видом судей, вступающих в зал заседаний. Ирина тут же окинула тесную гостиную высокомерным взглядом, будто оценивая степень «нищеты», в которую вогнали её свекровь.
Лидия Петровна ждала их, сидя в своём кресле у балкона. Она была причёсана, на ней был свежий тёмный халат. Она казалась удивительно маленькой и хрупкой на фоне двух разгневанных, полных сил людей.
— Садитесь, — сказала она тихо, указав на диван.
Сергей предпочёл остаться стоять, скрестив руки на груди. Ирина села на самый край, демонстративно отстранённо.
— Ну, мама? Мы слушаем, — начал Сергей с ледяной вежливостью. — Максим сказал, у тебя есть что сказать.
— Есть, — кивнула Лидия Петровна. Она медленно перевела взгляд с сына на невестку и обратно. — Я хочу, чтобы вы поняли раз и навсегда. Почему я сделала то, что сделала. Вы считаете, что это про квартиру. Это не про квартиру.
— О чём же ещё? — язвительно фыркнула Ирина. — О великой любви?
— О равнодушии, — спокойно ответила свекровь. Её слова падали, как капли, отчётливо и неумолимо. — Когда у меня в первый раз случился гипертонический криз, и я ночь пролежала на полу, думая, что конец, я позвонила тебе, Серёжа. Ты сказал: «Мама, вызывай скорую, у меня совещание». И положил трубку. Ирина привезла мне потом коробку дешёвых витаминов. Когда мне нужно было сделать сложный анализ в платной клинике, и я, стесняясь, попросила у вас в долг до пенсии, ты, сынок, прочёл мне лекцию о финансовой грамотности и посоветовал «урезать излишества». Какие излишества, Серёж? У меня излишество — это сыр в холодильнике вместо колбасы.
Сергей покраснел и переступил с ноги на ногу.
— Это всё мелочи, мама, и ты всё переворачиваешь! У меня была работа! У нас свои планы!
— У всех свои планы, — согласилась Лидия Петровна. — У Анны планы — работать и растить детей. У Максима — обеспечивать семью. Но они нашли в своих планах место для меня. Неудобное, тесное, но место. А в ваших грандиозных планах места для старой больной матери не нашлось. Только для её метражa.
— Мы предлагали помощь! — выкрикнула Ирина. — Мы говорили про аренду, чтобы тебе же лучше было!
— Чтобы вам лучше было! — впервые голос старушки дрогнул, от горечи. — Чтобы получить деньги с моей беды! Вы думали, я не вижу? Я всё видела. Каждый ваш взгляд, полный раздражения, что я ещё жива и мешаю вам распоряжаться моим же добром. Каждый ваш звонок, который начинался не с «как самочувствие», а с «как квартира».
Она сделала паузу, чтобы перевести дыхание. В комнате было слышно, как за стеной играют дети.
— И вот теперь, когда я, наконец, сделала так, как считаю нужным, вы являетесь сюда с криками о мошенничестве. Вы, которые за три года ни разу не приехали ко мне с ночёвкой, чтобы понять, как я живу. Я вам дачу отдаю, а вы подвох ищете? — её голос внезапно сорвался в шёпот, но от этого слова стали только острее. — Я отдала не дачу. Я отдала свою последнюю волю, своё доверие тем, кто его заслужил. А вы пришли не за мной. Вы пришли за квадратными метрами. И в этом — вся разница.
— Ты просто нас ненавидишь! — сдавленно выдавил Сергей. Его лицо исказила обида ребёнка, которого поймали на подлости, но который не хочет в этом признаваться. — Ты всегда больше любила Максима! А теперь нашла повод нас окончательно отрезать!
Лидия Петровна смотрела на него долго и печально.
— Я люблю тебя так же, как и его. Ты мой первенец. Но любовь — это не индульгенция на пренебрежение. Я устала быть для вас обузой. Я устала ждать, когда же вы соизволите проявить к хоть каплю настоящей, а не показной жалости. Моё решение — это не месть. Это усталость. Усталость от вашего равнодушия.
Ирина вскочила.
— Хватит! Хватит эту жертвенность разыгрывать! Всё уже решено! Мы подаём в суд, мы признаем тебя недееспособной, и эта твоя бумажка ничего не будет стоить! Ты хочешь войны — ты её получишь!
Лидия Петровна медленно поднялась с кресла. Она держалась за спинку, но выпрямилась во весь свой невысокий рост.
— Хорошо. Воюйте. Судитесь. Тащите меня по судам, заставляйте врачей доказывать, что я сумасшедшая. Делайте это. Но знайте, что с этого момента для меня вас больше нет. Уходите. Видеть вас не хочу. Может, у вас совесть когда-нибудь проснётся.
Эти слова, произнесённые негромко, но с такой нечеловеческой горечью и окончательностью, повисли в воздухе, как приговор. Сергей открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашёл слов. Он видел только глаза матери — в них не было ни злобы, ни слёз. Только пустота. Пустота, в которой умерла последняя надежда.
Ирина грубо схватила его за рукав.
— Пошли! Что ты с ней разговариваешь? Она уже не в себе!
Они вышли, не оборачиваясь, хлопнув дверью. В квартире снова наступила тишина. Лидия Петровна неподвижно стояла у кресла, глядя в закрытую дверь. Потом её тело дёрнулось в странной судороге, она схватилась рукой за грудь, и тихо, беззвучно, стала оседать на пол.
— Мама! — крикнул Максим, бросившись к ней.
Анна уже набирала номер скорой. Мир в тот момент сузился до тёмного пятна на линолеуме, до хриплого, прерывистого дыхания и до немого ужаса в глазах детей, выглянувших из комнаты. Всё остальное — квартира, дарственная, злость родственников — в один миг превратилось в пыль. Осталась только жизнь хрупкой старушки на полу, которая только что отдала свой последний бой и проиграла его своему же собственному измученному сердцу.
Больница встретила их ярким, безжалостным светом, запахом хлорки и сладковатым, тошнотворным духом болезни. Лидия Петровна, бледная, как простыня, с кислородной трубкой под носом, уже лежала в реанимации. Их туда не пустили. Сестра-хозяйка, женщина с усталым, непроницаемым лицом, сухо сказала: «Ждите в коридоре. Врач выйдет».
Максим метался по короткому коридору, как раненый зверь. Анна сидела на жёсткой скамье, прижимая к себе младшего, которого не с кем было оставить. Старший, Вова, притихший и испуганный, жался к ней в бок. Время растянулось, стало липким и бесформенным. Каждая минута ожидания звенела в ушах пронзительным гулом.
Через час вышел врач — молодой, с потёртым халатом и глубокими тёмными кругами под глазами.
— Родственники Лидии Петровны?
— Да! Я сын! — Максим шагнул вперёд.
— Состояние тяжёлое, но стабильное. Обширный гипертонический криз, на фоне сильнейшего психоэмоционального стресса. Вы что, дома скандалы устраиваете при больном человеке? — врач смотрел на них с немым укором.
— Не мы… пришли родственники, — с трудом выдавил Максим.
— Не важно, кто. Для сосудов это всё равно артобстрел. Сейчас капаем, снимаем нагрузку. Если в ближайшие сутки кризис минует, переведём в кардиологию. Больше никаких волнений. Абсолютный покой. Вы поняли?
— Поняли, — кивнула Анна, чувствуя, как на неё давит груз чудовищной вины.
Ей разрешили зайти на пять минут. За стеклянной стеной палаты интенсивной терапии Лидия Петровна казалась крошечной и беспомощной среди проводов и аппаратов. Её глаза были закрыты. Анна прижала ладонь к холодному стеклу.
— Держитесь, Лидия Петровна, — прошептала она. — Пожалуйста, держитесь.
Они установили дежурство. Максим остался ночевать в коридоре на раскладном стуле. Анна отвезла детей к своей старой, давно не видевшейся подруге, умоляя посидеть с ними хоть пару дней. Мир сузился до больничных стен, до звуков аппаратуры, до ежечасных вопросов медсёстрам.
На следующий день, когда Лидию Петровну перевели в обычную палату, к ним пришла Ольга. Не с цветами, а с кастрюлькой якобы домашнего бульона. Узнав номер палаты от расторопной санитарки, она появилась в дверях с выражением трагической озабоченности.
— Боже мой, мамочка… До чего же довели, — вздохнула она, едва взглянув на спящую мать. Затем обернулась к Максиму и Анне, и в её глазах вспыхнул уже знакомый холодный огонёк. — Ну что, довольны? Довели человека до инфаркта своими жадными амбициями. Теперь-то вы понимаете, к чему приводит ваша наглость?
Анна, не спавшая вторые сутки, поднялась с табуретки. В ней что-то оборвалось.
— Выйди, — тихо сказала она.
— Что?
— Выйди из палаты. Сейчас же.
Они вышли в коридор. Ольга попыталась взять высокую ноту.
— Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь? Я родная дочь!
— Родная дочь, которая пришла не поддержать, а обвинить, — голос Анны дрожал от усталости и ярости. — Которая за минуту не спросила, как себя чувствует мать, но сразу начала делёжку. Уходи, Ольга. И передай своему брату: если он или ты появитесь здесь снова без настоящего участия, я вызову охрану и напишу заявление о психическом насилии над больной. Ты поняла?
Ольга, бледная от неожиданного отпора, отступила на шаг.
— Ты… ты совсем оборзела. Вы всё за это ответите. Увидишь.
Она развернулась и застучала каблуками по коридору. Бульон, оставленный у двери, вскоре унесла санитарка, пробормотав: «Что за родня, даже поесть нормально не дают».
Ещё через день, когда Лидия Петровна, придя в себя, смогла говорить тихим, хриплым шёпотом, в палату пришёл почтальон. Он вручил Анне заказное письмо с уведомлением. Конверт был простой, канцелярский. Обратный адрес — юридическая контора «Фемида и партнёры».
Анна вскрыла его дрожащими пальцами. Максим, сидящий рядом, смотрел через её плечо. Это была повестка. Исковое заявление. Сергей и Ирина, действуя через адвоката, требовали в суде:
1. Признать Лидию Петровну недееспособной на момент подписания договора дарения.
2. Признать сам договор дарения недействительным.
3. Обязать ответчиков (Максима и Анну) возместить истцам судебные издержки.
К заявлению были приложены ходатайства об истребовании медицинской карты свекрови и о назначении судебно-психиатрической экспертизы. В обосновании исковых требований чёрным по белому было написано: «…используя болезненное состояние истарческое слабоумие истицы, ответчики оказали на неё психологическое давление с целью завладения её единственным ценным имуществом…»
Анна дочитала последнюю строчку и подняла глаза на мужа. В глазах у неё не было слёз. Только пустота, а за ней — нарастающая, стальная волна.
— Они хотят признать твою мать сумасшедшей, — ровным, без интонаций голосом сказала она. — Чтобы отобрать у неё право на последнее осознанное решение в жизни. Чтобы унизить её окончательно.
Максим взял листок. Он перечитывал его снова и снова, и по его лицу было видно, как рушится последняя, тонкая перегородка, отделявшая его от брата. Обида, жалость, растерянность — всё это сгорело в одночасье. Осталась только холодная, беспощадная ярость.
Он подошёл к кровати матери, взял её исхудавшую руку.
— Мама, ты слышишь? Они подали в суд. Они хотят доказать, что ты невменяемая.
Лидия Петровна медленно открыла глаза. В них не было страха. Только усталое, бесконечное презрение.
— Пусть судятся, — прошептала она, с трудом двигая пересохшими губами. — Я давала показания нотариусу. У меня есть голова на плечах. И у меня… есть вы. Не отдавайте им мой разум. Не позволяйте.
Максим крепко сжал её руку и кивнул. Он повернулся к Анне.
— Всё. Хватит. Мы нанимаем своего адвоката. Самого хорошего. И мы их уничтожим в суде. По всем статьям.
Анна кивнула, глядя на повестку. Бумага была холодной и шершавой. Это была больше чем бумага. Это была карта войны, где им предстояло сражаться не за квадратные метры, а за честь, достоинство и здравый рассудок пожилой женщины. И за право называть свою семью — семьёй.
Они вышли из палаты в холодный больничный коридор. Линия фронта теперь проходила не через порог их дома, а через залы судов и кабинеты экспертов. И отступать было некуда.
Зал районного суда был небольшим, душным и безликим. Свет падал из пыльных окон, высвечивая потрёпанные деревянные скамьи и герб на стене. Анна сидела, выпрямив спину, и чувствовала, как от волнения холодеют кончики пальцев. Рядом был Максим, его рука лежала поверх её руки, тяжёлая и тёплая. С противоположной стороны, за отдельным столом, сидели Сергей и Ирина со своим адвокатом — молодым, самоуверенным мужчиной в дорогом костюме. Ольга на процессе не присутствовала.
Их адвокат, Светлана Викторовна, которую они нашли через рекомендации и отдали последние сбережения, была полной противоположностью. Женщина лет пятидесяти, с умным, спокойным лицом и внимательными глазами за очками. Она ещё раз тихо проговорила с ними:
— Помните, не перебивайте, не проявляйте эмоций. Отвечайте только на вопросы. Всё остальное — моя работа.
Судья, суровая женщина средних лет, открыла заседание. Были оглашены исковые требования. Затем слово взял адвокат Сергея и Ирины. Он говорил гладко, напористо, жестикулируя.
— Уважаемый суд! Перед вами классический случай недобросовестного злоупотребления доверием и беспомощным положением пожилого человека! Ответчики, будучи материально несостоятельными, намеренно создали ситуацию, при которой истица — их родная мать и свекровь — была вынуждена переехать к ним. И там, в условиях психологической изоляции, пользуясь её преклонным возрастом, плохим здоровьем и, что немаловажно, диагностированным врачом атеросклерозом, оказали на неё систематическое давление! Они внушили ей ложные убеждения о равнодушии других детей, добились её расположения и, в конечном итоге, привели к нотариусу, воспользовавшись моментом временного просветления в её нестабильном состоянии! Мы просим суд назначить судебно-психиатрическую экспертизу и, на основании её результатов, признать сделку недействительной, как совершенную лицом, не способным понимать значение своих действий!
Он сел, бросив победный взгляд на своих клиентов. Ирина едва заметно кивнула, лицо её сияло торжествующей уверенностью.
Слово было предоставлено Светлане Викторовне. Она поднялась неспешно, поправила очки.
— Уважаемый суд, мои доводы будут основаны исключительно на фактах и документах. Во-первых, прошу приобщить к материалам дела медицинское заключение, полученное по вашему же запросу. Оно констатирует: у Лидии Петровны действительно есть возрастные изменения, гипертоническая болезнь. Но ни о каком «старческом слабоумии» или «психическом расстройстве», которое лишало бы её дееспособности, речи не идёт. Её диагнозы не препятствуют пониманию смысла своих действий. Во-вторых, ключевое доказательство — протокол опроса нотариуса.
Она подала судье синюю папку. Судья, не торопясь, изучила документ.
— Нотариус, гражданка Ермолаева, чётко свидетельствует, — продолжила Светлана Викторовна, — что Лидия Петровна в день оформления дарственной была адекватна, отвечала на все вопросы осмысленно, понимала суть и правовые последствия сделки. Нотариус, как специалист, не заметил никаких признаков невменяемости или давления. Более того, сделка была инициирована самой дарительницей, о чём имеется её письменное заявление.
Адвокат истцов тут же вскочил.
— Протестую! Нотариус формально фиксирует сделку, а не проводит психиатрическое освидетельствование!
— Но именно нотариус, в силу закона, обязан оценивать дееспособность лица в момент совершения сделки, — парировала Светлана Викторовна. — И он её оценил. А теперь перейду к главному. Мотив. Почему пожилая, больная женщина решила передать своё единственное ценное имущество именно младшему сыну и его жене, исключив старшего? Ответ прост и подтверждается свидетельскими показаниями соседей, записями телефонных звонков и, что особенно цинично, самими действиями истцов после этого решения.
Она сделала паузу, дав судье поднять на неё взгляд.
— Истцы, претендующие сейчас на «заботу» о матери, за три года до переезда к ответчикам не провели с ней ни одной ночи, не осуществляли систематического ухода. Их помощь ограничивалась редкими визитами. В то время как ответчики взяли на себя полное бремя: ежедневный уход, лечение, решение всех бытовых вопросов, что подтверждается чеками на лекарства и показаниями участкового врача. Когда же Лидия Петровна, будучи в здравом уме, решила отблагодарить тех, кто был с ней в трудную минуту, истцы начали кампанию травли, психологического давления, что в итоге привело истицу к гипертоническому кризу и госпитализации прямо накануне сегодняшнего заседания. Прошу приобщить выписку из истории болезни.
Сергей побледнел. Ирина прошептала что-то своему адвокату, но тот лишь отрицательно мотнул головой.
— Таким образом, уважаемый суд, — голос Светланы Викторовны звучал теперь металлически твёрдо, — перед нами не акт мошенничества, а акт справедливой благодарности, испорченный жадностью и чувством необоснованной обиды других родственников. Они не желали делиться заботой, но жаждут разделить имущество. Их иск лишён не только юридических, но и моральных оснований.
Судья удалилась в совещательную комнату. Те минуты были самыми долгими в жизни Анны. Она смотрела на руки Максима, сцепившиеся в замок, на гордый, неподвижный профиль их адвоката, на нервно подёргивающееся лицо Сергея. Всё было кончено. Осталось только услышать приговор.
Судья вернулась и начала оглашать решение монотонным, невыразительным голосом. Анна ловила отдельные фразы: «…представленные доказательства невменяемости истицы являются несостоятельными… нотариальное заверение свидетельствует о добровольности… действия ответчиков по уходу документально подтверждены… мотив истцов представляется основанным на имущественных интересах, а не на защите прав истицы…»
И наконец, главное:
— Руководствуясь статьями… суд РЕШИЛ: в удовлетворении исковых требований Сергея Викторовича и Ирины Станиславовны — ОТКАЗАТЬ. Судебные расходы взыскать с истцов.
Тишина в зале взорвалась. Ирина вскрикнула: «Это беззаконие!». Сергей, багровый, ударил кулаком по столу. Их адвокат пытался их успокоить. Судья, не обращая внимания, объявила заседание оконченным.
На улице, на холодных осенних ступенях, они столкнулись лицом к лицу. Сергей шёл, не глядя по сторонам, Ирина за ним. Поравнявшись, он остановился и посмотрел на Максима. В его взгляде не было уже ни злобы, ни обиды. Только пустота и усталость, похожая на ту, что была в глазах их матери в больнице.
— Поздравляю, брат, — сипло сказал он. — Выиграл. Квартира твоя. Родни у тебя больше нет.
Максим молча смотрел на него несколько секунд.
— У меня есть мать, — тихо ответил он. — А ты потерял и мать, и брата. Кто выиграл — ещё вопрос.
Он повернулся и взял Анну под руку. Они пошли прочь, не оглядываясь. Их адвокат, улыбнувшись, кивнула им и направилась к своему автомобилю.
Эпилог.
Прошло полгода. Лидия Петровна, после долгой реабилитации, окрепла. Она по-прежнему жила с ними, но теперь в новой, просторной комнате своей же, а теперь уже их общей, квартиры. Дети бегали по длинному коридору, а у Анны наконец-то появился свой кабинет.
Сергей и Ирина исчезли из их жизни полностью. Без звонков, без сообщений. Как будто их и не было. Ольга раз позвонила Максиму под Новый год, пробормотала что-то невнятное про «всё равно ты брат» и положила трубку. Больше они не звонили.
Однажды вечером Анна, разнося чай, заглянула в комнату к свекрови. Та сидела в кресле, завернувшись в тот самый старый плед, и смотрела на семейные фотографии, которые теперь висели на стене. На её лице был мир.
— Лидия Петровна, всё в порядке?
— Всё, доченька, — та повернулась к ней. — Просто думаю… Жалею, что так вышло. Что пришлось через суд идти, что слова такие друг другу говорили… Но не жалею о решении. Видишь, как Вовка в своей комнате конструктор собирает? И Саша спит спокойно, не в тесноте. Это… правильно.
Анна села рядом, взяла её руку.
— Мы тоже не жалеем.
Они сидели молча, слушая, как в детской смеётся Максим, играя с сыновьями. В этой квартире, которая когда-то пахла одиночеством и болезнями, теперь пахло жизнью. Той самой, простой и хрупкой, которую они отстояли с таким трудом. Она досталась им дорогой ценой — разорванными связями, шрамами на сердце, бессонными ночами страха. Но это была их жизнь. Их общий, выстраданный дом. И в его стенах теперь жила не просто семья, а тихая, непоколебимая уверенность: они смогут защитить его от чего угодно.