В коридоре было холодно. Такой эффект получался не из-за температуры, а от света. Белые лампы делали все слишком ясным, слишком настоящим. В таких местах трудно прятаться за сомнениями, потому что они сразу становятся заметны, как собачья шерсть на чистом полу.
Продолжение. Начало тут
Иван Сергеевич сидел, положив руки на колени. Пес лежал у его ног, подобрав лапы. Он больше не вставал, не бродил, не искал удобного места. Просто дышал. Медленно. С усилием.
Каждый вдох звучал так, будто давался ему с разрешения.
Иван Сергеевич снова достал телефон. Экран загорелся сразу, словно ждал. Он набрал номер сына. Один гудок, второй, третий. Потом короткий сигнал - сброс.
Он попробовал еще раз. Ничего.
Врач подошла тихо. Присела на корточки рядом с псом, осторожно провела рукой по боку, послушала дыхание. Выпрямилась.
- Нам нужно оперировать - сказала она. Просто констатировала факт. - Сейчас. Если ждать, потом может быть поздно.
Иван Сергеевич кивнул. Он и так это знал. Такие вещи ощущаются раньше, чем произносятся вслух. Как приход грозы чувствуешь раньше, чем упадут первые капли.
- Я подожду согласия совладельца, - сказала врач и посмотрела на него внимательно. — Но если его не будет… вы готовы взять ответственность на себя?
Слово ответственность сразу не уместилось в сознании Ивана Сергеевича. Оно было тяжёлым, как голова с похмелья.
Иван Сергеевич посмотрел вниз. Туман поднял на него глаза. Взгляд был мутный от боли, но все такой же доверчивый. В нем не было вопроса. В нем было ожидание.
Он вдруг вспомнил, как много раз в жизни ждал разрешения. На работу. На переезд. На слова, которые так и не сказал вовремя. Как часто откладывал решения, потому что кто-то другой знал лучше.
Он подумал о договоре. О подписи. О том как аккуратно сложены бумаги в папке дома.
А потом подумал о том, что если пес сейчас умрет, никакие бумаги уже не понадобятся.
- Я готов, - сказал он.
Голос прозвучал тише чем он ожидал. Но ровно.
Врач протянула ему документы.
- Здесь подпись.
Он взял ручку и подписал. Размашисто, не так аккуратно как обычно.
- Спасибо, - сказала врач.
И в этом «спасибо» было больше, чем формальность.
Пса увели. Коридор сразу стал пустым.
Иван Сергеевич остался сидеть. Он смотрел на дверь операционной, будто от этого могло что-то зависеть. Время текло странно. Минуты тянулись как густой мед. Он вспоминал, как впервые вывел пса на прогулку. Как тот путался в поводке. Как однажды положил голову ему на колени и больше никогда не переставал это делать.
Он понял, что впервые за долгое время ничего ни у кого не спросил. И это было страшно. И правильно. Одновременно.
Когда врач вышла, он сразу поднялся хотя ноги не слушались.
- Он выжил, - сказала она. - Было тяжело, но мы успели вовремя.
Иван Сергеевич кивнул. Он не улыбался, не благодарил. Просто выдохнул.
- Вы сделали правильный выбор, - добавила врач.
Он посмотрел на нее.
- Я знаю, - сказал он.
И только потом понял, что говорит это не ей.
***
Туман приходил в себя медленно. Сначала просто дышал ровнее, потом открыл глаза, потом попробовал встать и тут же снова лег, будто проверял, насколько теперь можно доверять собственному телу. Иван Сергеевич сидел рядом на низком стуле и смотрел не вмешиваясь. Он больше не торопил. Всё главное уже случилось.
Дом встретил их тишиной. Такой тишиной, в которой слышно, как капает вода в раковине и как ходят часы. Иван Сергеевич разложил лекарства на столе, прочитал назначения, положил бумажку рядом со стаканом. Теперь он знал, что сможет это запомнить и без напоминаний.
Сын позвонил вечером.
- Ты что натворил? - спросил он без приветствия.
Иван Сергеевич слушал молча. Сын говорил долго: про договор, про нарушение условий. Про риски. Что так не делается.
- Он мог умереть, - сказал Иван Сергеевич, когда пауза наконец появилась.
Сын замолчал.
- Это не отменяет факта, - ответил он уже холоднее. - Ты не имел права принимать такое решение один.
- Имел, - сказал Иван Сергеевич. - Просто раньше я об этом не думал.
Разговор закончился быстро. Без криков и угроз. Только сухое обещание «разобраться».
Иван Сергеевич понял, что это значит.
Через неделю сын приехал. Привез папку с документами и поводок. Новый, прочный, с биркой. Иван Сергеевич отметил это машинально. Сын всегда любил, чтобы вещи выглядели правильно.
Туман лежал у дивана, когда сын вошел, он поднял голову, посмотрел внимательно, но не встал. Потом снова посмотрел на Ивана Сергеевича.
- Пойдем, - сказал сын, протягивая поводок.
Иван Сергеевич молчал. потому что спорить бессмысленно. Знал это давно.
Он помог псу подняться. Погладил по голове. Медленно, как делают в последний раз, даже если не хотят этого признавать.
- Все хорошо, - сказал он. - Ты просто поедешь.
Пес вильнул хвостом. Слабо, но искренне.
Дверь закрылась тихо. Без хлопка. Без сцен.
Квартира сразу стала больше. Иван Сергеевич прошелся по комнатам, собрал миски, убрал лежанку, повесил поводок на крючок. Руки двигались машинально. Он не плакал. Он давно знал, что слезы ничего не меняют.
Вечером он сел в кресло. По привычке опустил руку на колени, ожидая тепла. Потом убрал.
Он подумал о том, что поступил правильно и что за правильные поступки иногда платят самым дорогим.
Телефон лежал рядом. Он больше не ждал, что тот зазвонит.
Впервые за долгое время он ни у кого не спрашивал, как ему жить дальше.
И в этом была тихая, горькая свобода.
***
Прошло время. Не так много, чтобы все забыть, но и не так мало, чтобы боль была острой. Просто достаточно.
Иван Сергеевич по-прежнему просыпался рано. Будильник все так же звонил в шесть, и он все так же не понимал, зачем его ставит. Утро входило в дом осторожно, будто извиняясь за то, что снова наступило.
Он выходил гулять один. Привычка требовала поводка в руке, но ладонь была пустой. Иногда он ловил себя на том, что идет привычным маршрутом, замедляясь у сквера, где раньше они всегда останавливались. Там он теперь стоял чуть дольше, чем нужно, и смотрел, как другие люди выгуливают своих собак. Больших, маленьких, суетливых, спокойных.
Он не завидовал. Просто отмечал.
Сын звонил редко. Говорил ровно без упреков. Иногда присылал фотографии, на которых пес выглядел ухоженным, спокойным. Живым. Иван Сергеевич рассматривал снимки внимательно, словно искал в них что-то важное, и каждый раз находил одно и то же: Туман был.
Этого оказалось достаточно.
Однажды вечером Иван Сергеевич разобрал ящик стола и нашел папку с документами. Договор лежал сверху, аккуратно подшитый. Он открыл его, пролистал не читая. Слова больше не имели власти. Он закрыл папку и убрал ее на самую верхнюю полку.
Не выбросил.
Но и не держал под рукой.
Иногда он думал, что, возможно, все сделал неправильно. Иногда что иначе поступить не мог. Эти мысли больше не спорили между собой. Они просто существовали рядом, как люди, которые давно все сказали друг другу.
Поздним вечером, когда дом снова наполнялся тишиной, Иван Сергеевич садился в кресло и закрывал глаза. В такие моменты ему казалось, что он чувствует знакомое тепло у ног. Он не проверял. Знал, что это память.
Он больше не спрашивал разрешения любить.
И не ждал одобрения за правильные поступки.
Он сделал свой выбор тогда, когда это было нужно.
И если за него пришлось заплатить одиночеством, значит, цена была честной.
А любовь… она все равно осталась.