На кухне пахло жареным луком и чем‑то кислым — с утра стояла открытая банка сметаны, я забыла убрать. Андрей сидел за столом, как будто кого‑то дожидался. Кофе в кружке остыл, на краю темное пятно, будто след от губ.
— Я твоей маме денег дал, — сказал он как обычно, спокойно, но с тем тоном, от которого всегда замирает воздух. — А ты моей не даёшь. Где справедливость?
Я стояла у раковины, мыла посуду. Пена тихо шипела, и мне вдруг стало смешно.
— Твоей маме ты сам дал, — ответила я. — Без спроса. Кто ж тебя заставлял?
— Не в этом дело. — Он поднялся. — Моя мама просит сто рублей. Сто! А я должен тебя уговаривать.
Я закрыла кран. Потекла тонкая струйка по раковине — вечно капает. Он не чинит. Месяц обещает.
— Она просит каждый день, — сказала я. — У тебя у самого пенсия на книжке, дай ей.
— Так я что, казначей? — Он подошёл ближе, запах табака, мыло, холод от кухонного окна. — Ты хозяйка, вот и распоряжайся. У меня денег нет.
Я протёрла руки о старое вафельное полотенце. Слова лезли сами:
— Ты же вчера переводил своей тысячу. Моей — никогда. Разве не так?
Он посмотрел как на ребенка, которому объясняют очевидное.
— Моей надо было. У неё лекарства.
— А моей хлеб купить — не надо? — сказала я тихо. — Она тебе тоже не мать, да?
Он фыркнул.
— Да у неё всё есть! На пенсию шикует, поди!
С этим спорить бессмысленно. У нас всё бессмысленно. Сколько раз уже пыталась объяснить, что речь не о сотне рублей. О разнице. О том, что его мама — "святая", а моя — "вечно недовольная".
Я пошла в комнату. На стене часы тикали не в ритм, нервы щекотало. В коридоре — запах варёной картошки, значит, мама уже пришла.
Из кухни крик:
— Спроси у своей, зачем ей эти сто! Что она, без нас прожить не может?
— Мама, иди сюда, — позвала я, не глядя.
Она вошла осторожно, в пальто, с пакетом. С него капала вода — на улице слякоть.
— Что случилось, Люсь? — спросила.
Андрей уже стоял напротив, руки в карманах.
— Да ничего. Просто обсуждаем финансовые вопросы.
Мама опустила пакет на табурет.
— Я ничего не просила.
Я знала, что не просила. Мама гордая. Даже когда тяжело — молчит.
— Ну как же, — не остановился он. — Ты вчера ей звонком мозг выела: "Сто рублей, сто рублей". Хотел помочь — а жена к носу линейку прикладывает!
Мама растерянно посмотрела на меня. Потом — на него.
— Я не звонила вчера.
Он дернулся.
— Значит, я придумал?
Я вспомнила, как вчера звонок действительно был, но трубку взяла я. С работы. Женщина сказала: "Это из поликлиники, маме вашей рецепт готов, если заберёте — сто рублей за бумагу." Я потом сказала Андрею — он лишь кивнул.
— Ты, наверное, спутал, — сказала я медленно. — Это не мама звонила. Это из регистратуры.
Молчание. Треснуло, как лёд под ногой. Он отвернулся к окну.
— Да ладно, — буркнул. — Всё равно одно — вы обе без конца чего‑то хотите.
Он ушёл, хлопнув дверцей холодильника. Снизу вверх поднялся скрип половиц, сосед сверху включил пылесос. Мир жил дальше, будто и не слышал нас.
Мама тихо поставила чайник.
— С ним опять неладно?
— Всё как всегда. — Я усмехнулась. — Справедливость ищет.
— Ты не держи в себе, Люсь, — сказала она. — Только не ругайся. Он обидчивый.
Я промолчала. Села. На столе — крошки, пустая чашка, остывший борщ в кастрюле. Еда всегда становится холодной, когда разговор идёт не туда.
Вечером Андрей вернулся как ни в чём не бывало. Телевизор включил, новости смотрел. Я гладила бельё — делала вид, что не слышу.
— Надо бы в выходные к маме съездить, — сказал он.
— Съезжай.
— Вместе.
Я пожала плечами. Он не любит сам ездить — говорит, скучно. Моя мама в их доме не ходок. После прошлой поездки они не разговаривали месяц.
Я молчала, а он злился.
— Сколько можно дуться? — сказал наконец. — Ты обижаешься на ерунду.
Я повернулась.
— Это тебе ерунда, а мне — всё.
Он встал, сделал шаг. Слова повисли между нами. Телевизор бубнил про погоду — мокрый снег, гололёд.
— Слушай, — сказал он уже тише. — Может, по сотне ей всё‑таки переведёшь, и закончим этот цирк?
— Как скажешь, — ответила я. — Только знай, это не из наших, а из твоих.
Он усмехнулся.
— У нас нет "моих" и "твоих". Есть семейный бюджет.
— Конечно, — сказала я. — Только когда твоей — семейный, а когда моей — мой.
Он ничего не ответил. Только взял пульт, добавил звук. Новости смыло гулом.
Ночью я проснулась. Телевизор все еще горел, Андрей спал на диване, прижав телефон к груди. Экран светился уведомлением: "Перевод 3000 руб. Мама".
Я смотрела на цифры и думала, что завтра он опять скажет: "У меня нет денег." Наверное, я бы снова промолчала. Но внутри уже начало шевелиться что‑то твердое, холодное.
На кухне закапал кран. Капли били в раковину, ровно. Раз, два, три. Я поймала ритм и вдруг поняла — этот звук громче, чем слова, что мы говорим друг другу каждый день.
Утром мама позвонила первой.
— Люсь, ты не знаешь, почему Андрей мне вчера деньги перевёл?
Я поднялась, потянулась к подоконнику. За стеклом серое небо и мокрый асфальт. Машины, как лодки в луже.
— Сколько перевёл?
— Три тысячи.
Я осела на стул. Телефон чуть не выскользнул.
— Странно, — сказала мама. — Он ничего не написал, просто перевёл. Я думала, ты попросила?
— Нет, — ответила я.
С кухни донёсся стук дверцы. Он уже проснулся, стоял в проёме и слушал.
— Так это ты, оказывается, распоряжаешься моими деньгами? — сказал он. — Отлично.
— Я? — Я встала, растерянно. — Это ты сам перевёл!
Он медленно кивнул.
— Конечно. Сам. Как же иначе.
И улыбнулся так, что мне стало не по себе — будто знал что‑то ещё.
— Ладно, Люсь, не переживай, — тихо добавил он. — Просто потом не удивляйся, если кое‑что выяснится.
Он взял куртку и ушёл.
Я осталась стоять у окна. Снег пошёл мельче, но сразу таял на стекле. В голове — пусто, только стук воды из крана. И почему‑то казалось, что эти три тысячи — не помощь, а начало чего‑то другого.
Прошла неделя. Андрей стал другим — вроде бы спокойный, но тише обычного, настороженный. Как будто что‑то выжидал. Я старалась не спрашивать, пока не соберу мысли.
Всё выглядело нормально: на работе — тихо, мама звонила, рассказывала про соседку, которая упала в подъезде, на улице — снежная каша. А дома воздух стал густым, будто им можно резать хлеб.
Он молчал за ужином, ел машинально. Потом встал, вытер рот салфеткой.
— Завтра поговорим, — сказал и ушёл в комнату.
Эти слова весь вечер крутились в голове.
***
На утро он стоял у двери, натягивал ботинки.
— Люся, — позвал, не глядя, — давай вечером без выкрутасов. Нужно обсудить кое‑что серьёзное.
— Что именно?
— Придет узнаешь.
Он ушёл, хлопнув дверью.
До вечера я сидела как на иголках. В голове — варианты: кредит? мама? может, снова про деньги? Душно было, даже окно открыла — запах мокрой шерсти с коврика, противный.
К шести он не пришёл. Позже — звонок в домофон.
— Людмила Михайловна? Вам передали конверт.
Мужской голос.
Внизу стоял курьер, протянул большой жёлтый конверт без подписи. Только “От Андрея”.
Внутри — копии: какие‑то выписки из банка, распечатки сообщений, чек с перевода, квитанции за коммуналку… и лист с заголовком «Раздел имущества».
Я села прямо в прихожей. Звон в ушах стоял, как будто кто-то рядом включил чайник.
***
Через час он зашёл, будто ничего не случилось.
Я держала конверт на столе.
— Это что?
— Всё просто. — Он повесил куртку, достал сигареты. — У меня нет желания дальше жить на твоих условиях.
— На моих? — я даже усмехнулась. — Ты серьёзно?
— Да. Я устал быть виноватым за всё. За свою мать, за твою, за сто рублей! Пусть суд решит, кому сколько и чего.
Он говорил ровно, спокойно. А у меня внутри всё гудело.
— А эти три тысячи маме зачем тогда перевёл? Чтобы доказать что, Андрей?
Он смотрел прямо.
— Проверил. Хотел понять, скажет ли твоя мама тебе. Сказала. Значит, вы всё делаете сообща.
— Ты… ты что, думаешь, мы тебя оббираем?
Он пожал плечами.
— Не знаю. Просто не верю больше.
— Так иди, — сказала я. — Делить нечего, кроме кастрюль и этой глупец стиралки.
Он вдруг замолчал. Я ждала, что уйдёт. Но он подошёл к полке, достал свёрнутую бумагу.
— Тогда подпиши. Всё готово.
— Ты что, с ума сошёл?
— Просто подпиши. Нам двоим будет легче.
Я не взяла ручку. Не могла.
***
Ночью он спал на диване, как и раньше, но теперь телевизор был выключен. Тишина стояла плотная, будто кто‑то натянул её между нами простынёй.
Я лежала, смотрела в потолок и думала, что самое страшное — это не ссора, а когда человек рядом, а звука от него уже нет.
Утром он не сказал ни слова, ушёл раньше обычного.
В обед мне позвонила соседка с первого этажа. Голос у неё был взволнованный.
— Людмила, к тебе муж приходил, ждал тебя. Стоял с бумагами какими‑то, потом уехал. Только знаешь что... одна женщина с ним была.
— Какая женщина?
— Молодая. В синем пуховике. К нему в машину села.
Я не сразу ответила.
— Поняла. Спасибо.
Телефон долго держала в руке. Потом открыла мессенджер: последнее его сообщение — "Не жди".
***
Вечером пришла мама.
— Люсь, что случилось? Соседка сказала, видела Андрея с кем‑то.
— Ничего не случилось, мам. Просто конец разговора про сто рублей.
Я поставила чайник. Вода закипала слишком медленно.
— Может, всё‑таки помиритесь? — тихо сказала мама. — Он вспылит и пройдёт.
— А если не пройдёт? — спросила я. — Если не вспылил, а просто всё решил?
Мама молчала. На кухне пахло чёрствым хлебом и чем‑то железным, как после дождя.
***
Через несколько дней пришло письмо. Официальное. Из банка. “Ваша совместная карта заблокирована по запросу клиента”.
Я долго сидела с этим письмом. Потом достала старую коробку из‑под обуви — чеки, старые фотографии. Нашу свадьбу, как мы смеёмся на даче, мама его обнимает. Всё какое‑то далёкое, как кино без звука.
К вечеру он позвонил.
— Говорить будем?
— О чём?
— О том, как жить дальше.
— А мы живём, — сказала я. — Просто в разных мирах.
Он вздохнул.
— Ты, как всегда, права. Но завтра я приеду. Мне нужно забрать кое‑что.
На следующий день я заранее приготовила его сумку — аккуратно, без злости. Вещи сложила, даже рубашку выгладила. Пусть будет по‑человечески.
Он пришёл вечером. Молча. Взял сумку, осмотрелся.
— Быстро ты решила, — сказал.
— Ты же хотел порядок. Вот он.
Он кивнул, потом достал конверт.
— Тут расписка. Я перевёл твоей маме ещё пять. Чтобы не говорили, что жадный.
— Не следовало.
— Надо было, — ответил он. — Ведь теперь справедливость.
Он пошёл к двери, остановился.
— А знаешь, — сказал тихо, — я ведь тогда не о деньгах говорил. Просто хотел, чтобы ты хоть раз сказала "спасибо".
— За что? — спросила я.
— За то, что терплю.
Он ушёл.
Я стояла долго у двери. Потом посмотрела на его чашку на столе — след кофейной гущи на дне, непомытая. Села и впервые за много дней заплакала, тихо, без звуков.
Телефон на столе мигнул. Сообщение от неизвестного номера:
"Спасибо, что отпустила. Думаю, так будет честнее для всех".
А вечером звонок от мамы.
— Люсь, странное что‑то. Мне сегодня звонили из аптеки. Говорят, рецепт не оплачен, тот самый.
— Как не оплачен? Андрей же...
— А вот. Не оплачен.
Я застыла с телефоном у уха. На экране — фото перевода тех самых трёх тысяч. Подписано чужим именем.
Конец.***