На кухне пахло подгоревшими котлетами и хлоркой. Кран снова подкапывал — тонко, противно, будто специально раздражал.
— Так что, опять дома сидим? — голос Лены прозвучал как удар крышкой о кастрюлю. — А Ивановы, между прочим, на дачу поехали. Мы что, хуже?
Иван сидел за столом, отламывал кусок чёрствого хлеба и делал вид, что занят новостями на телефоне.
— Лен, у них машина новая, печка работает. А у нас — до дачи три часа тряски. К тому же обещали мороз, — буркнул он.
— И что? Мы что, теперь только дома зимуем? — Лена тяжело бухнула миску в раковину. — Всё тебе неудобно, холодно, дорого. С тобой вообще на что ни намекни — одно «не».
— Я устал, — сказал Иван, не поднимая головы.
— От кого? От меня? От дома? — она говорила так, как будто это был не разговор, а отчёт за прожитые годы.
Где-то за стеной гудела стиральная машина. Вечер стягивался коротким январским днём, серо-синим, будто замёрзшим.
— От всего. Работы, этой беготни, — пробормотал он.
Лена посмотрела на его плечи. Тяжёлые, сутулые. Ворот рубашки мят, волосы немного поседели.
— Все устают. Только кто-то жизнь всё равно живёт, а кто-то вечно экономит бензин и настроение.
Он ничего не ответил. Раздался только звук чайника — не вскипел, а жалобно зашипел, будто передумал.
Лена вытерла руки о фартук и спокойно, с каким-то детским упрямством сказала:
— Завтра едем. Хоть на день. Я больше не могу смотреть, как ты сидишь тут и тухнешь.
— Лен, у меня... дела.
— Какие дела в воскресенье? Опять батарейки на пульте менять будешь?
Она знала, куда бить. Ивану стало неловко. Хотел возразить, но не нашёл слов, только дотронулся до кружки с остывшим борщом. От борща пахло свёклой и чем-то кислым.
— Ты если хочешь, поезжай. Я не против, — наконец сказал он.
— Одна, значит? — в голосе Лены мелькнул тот смешок, когда не знаешь, смеяться или плакать. — Сумку на себе, термос в руках, автобусом?
Иван пожал плечами. Лена отвернулась к окну. За стеклом — слякоть, мокрые ветки, туман. Казалось, день не закончился, просто устал.
В субботу она всё-таки начала собирать сумку.
Старый свитер, толстые носки, банка с маринованными грибами.
Иван смотрел, как она ходит по квартире. Не злость, не жалость — непонятная усталость растекалась внутри.
— Лен, ну зачем тебе это? Там холодина, дров нет.
— Найду ключи от сарая — дрова есть. — Она не посмотрела на него. — Ты просто боишься выехать из города.
— Я не боюсь. Мне не надо.
Она вдруг села на диван.
— Ты понимаешь, что ты вообще не живёшь? Просто существуешь. Утром на работу, вечером новости, борщ, кровать. Всё. А я рядом — как декорация.
Он повернулся к ней:
— Лен, хватит.
— Хватит? Так я только начала.
Она поднялась, подошла к окну, провела пальцем по запотевшему стеклу. На улице проехал автобус, фары размыли серую кашу из снега и грязи.
— Я вот всё думаю, — сказала она тихо. — Когда это мы стали чужими? Ещё ведь не старики. Я — 52, ты — 54. А разговоров, кроме коммуналки и скидок, — ноль.
— Это жизнь. Всё так живут.
— Нет, не все. Ивановы — не живут. Они едут, смеются, строят баню. Может, и спорят — но живые. А у нас... как батарея: еле греет.
Она налила себе чай. Глотнула — и сразу скривилась.
— Холодный. Как и всё у нас.
Иван встал, натянул куртку.
— Прогуляюсь.
— Прогуляйся.
Он хлопнул дверью.
В подъезде пахло сыростью и валенками соседки снизу.
Когда вернулся, Лена уже лежала на диване и листала старый альбом. На первом фото — дача двадцать лет назад: зелёный самовар, Лена в сарафане, Иван без живота, с гитарой.
— Помнишь, как мы картошку сажали? — спросила она, не поднимая головы. — Я в яме ботинки оставила, ты смеялся.
Он уселся рядом.
— Помню.
— А теперь не смешно.
Воскресенье началось рано. Иван проснулся от странной тишины.
На кухне — пусто. Только записка на столе:
«Поехала к Ивановым. Автобус в 7:40. Не жди».
Он уселся, провёл рукой по лбу.
Ни злости, ни тревоги — просто шум в голове, как от телевизора на паузе.
К обеду позвонил сосед Андрей:
— Лёнка твоя ко мне за солью заходила. С сумкой. Ты что, не поехал?
Иван пробормотал что-то неразборчивое, бросил трубку.
Телевизор гудел, но он не смотрел. Потом резко поднялся, оделся, сбежал вниз. Лифт, как назло, не работал. На улице — гололёд и моросящий дождь.
Он успел на следующий автобус.
Сидел на заднем сиденье, глядел на серую дорогу. Всё время казалось, что вот сейчас позвонит — спросит, зачем. Но телефон молчал.
На даче свет не горел. Дверь, запертая снаружи.
Иван обошёл дом, постучал в окно.
Тишина. Только ветки били по крыше.
Он зашёл в сарай, нашёл лопату, открыл дверь.
Внутри — сумка на полу, куртка на вешалке.
А Лены нет.
На столе — термос, шапка, телефон.
И окно чуть приоткрыто.
Пахло сыростью и холодным воздухом.
Иван оглянулся — и вдруг понял, что всё же не один.
В углу, за занавеской, будто кто-то тихо шелестнул.
Он сделал шаг.
— Лена?
Ответа не было. Только за стеной — гул ветра и знакомый стук: капает кран.
Иван подошёл ближе. Отдёрнул ткань.
И застыл.
За занавеской никого не было. Только старое зеркало, прислонённое к стене, и пыльная коробка с банками. Иван стоял секунду, потом другой. Дышал часто, будто бегал. Рука дрожала.
Он медленно отступил. Посмотрел вокруг. Всё на месте: табуретка, коврик, электрочайник. Только воздух какой-то другой — тяжёлый, влажный. Из кухни доносился тонкий свист — будто ветер проходил сквозь щель.
Он подошёл к телефону — полистал. Последний звонок от Лены был вчера вечером. Потом тишина.
Иван вышел на улицу. Моросило. На крыльце следы — женские сапоги, узкие. Вели к калитке, потом обрывались у дороги. Дальше грязь и мокрый снег.
Он стоял и не понимал, куда идти. Достал телефон, набрал:
— Лен, ты где?
Тишина. Только короткие гудки.
Вернулся в дом. Сел за стол, открыл термос — чай уже остыл. Глянул на кружку с надписью «Москва-2001». Лена любила её.
Он тихо сказал:
— Ну и куда ты подевалась, упрямая.
За окном свет начал гаснуть. День короткий, быстро вечерело. Иван зажёг лампочку — мигнула и загорелась вполсилы.
Вдруг услышал хруст снега за дверью. Остановился, прислушался. Кто-то был снаружи.
— Лена? — крикнул.
Никакого ответа. Лишь шаги удалялись по тропинке.
Он распахнул дверь — на улице никого. Только в темноте виднелся силуэт автобуса на шоссе — фары мигнули и исчезли.
***
Час прошёл. Потом ещё. Иван сидел, крутил шапку в руках. Сначала злился. Потом стало холодно и страшно. Странное чувство — будто дом не свой.
Он взял свитер Лены, принёс из спальни. Разложил на кровати.
Внутренний карман распахнулся, выпала записка, сложенная пополам.
«Если решишь приехать — не ищи меня сразу. Дай мне побыть одной».
И ниже — набросок маршрута: «Через мост, направо, старый колодец».
Иван долго смотрел на эти слова. Потом натянул куртку и вышел.
***
На улице темнота плотная, почти чёрная. Фонарь у калитки горел слабым жёлтым кругом. Иван пошёл, опираясь на лопату как на палку. Снег поскрипывал под ногами, ветер бил в лицо.
Мост был старый, деревянный. Под ним чёрная вода, на льду — трещины. Иван остановился, чтоб отдышаться. Потом свернул направо.
Тропа вела к оврагу. На склоне заметил свет — крошечный, рыжеватый.
— Лена? — позвал он.
Свет дрогнул.
Он подошёл ближе. Возле колодца горела свеча, прикрытая банкой. А рядом на пеньке — ведро и термос. Лена сидела, укрытая пледом.
Она повернулась к нему не сразу.
— Быстро нашёл.
— Ты чего устроила? — сказал он, устало. — Я чуть с ума не сошёл.
Лена не смотрела. Только вытащила из пледа банку, поставила рядом.
— Помнишь, ты говорил летом: “На даче мне нечего делать”? Так вот. Мне здесь есть что делать.
— Посреди ночи у колодца?
— Ага. Хоть где-то спокойно.
Он молчал. Потом подошёл ближе, сел рядом.
— Лен, я не против твоих выездов. Просто не понимаю... зачем ты сравниваешь нас с Ивановыми? У них другая жизнь.
Она повернулась, тихо ответила:
— Потому что раньше у нас тоже была другая жизнь. Не хуже.
Иван вздохнул.
— Всё течёт.
— А я не хочу, чтоб всё просто текло. — Голос у неё был ровный, но в нём слышалось что-то острое. — Я проснулась однажды — и поняла, что живу как в ожидании чего-то. И не дождусь.
Он хотел сказать что-то вроде «всё наладится», но не стал. Ветер усилился, банку со свечой качнуло, тень отбрасывалась на их лица.
— Иван, — сказала она после паузы. — А ты счастлив?
Он не сразу нашёл ответ.
— Не знаю. Наверное... привык.
— Привык — не значит счастлив.— Я неделю назад уезжала к сестре. Помнишь, на день?
— Ну.
— Я не у неё была. Я ездила на вокзал. Просто стояла и смотрела, как поезда уходят. Хотела сесть — да остановилась.
Он покосился на неё.
— Зачем ты мне это говоришь?
— Чтобы ты понял. Я устала быть рядом с человеком, который давно уехал, просто телом остался дома.
Тишина повисла между ними, густая. Издали донёсся лай собак.
— Лен, может, нам... взять отпуск, починить печку...
— Не нужно чинить то, что сломалось не в доме, — перебила она.
Он поднялся, подошёл к колодцу, заглянул вниз. Темно, только отражение свечи.
— И что дальше?
— Не знаю, — ответила она. — Но точно не хочу возвращаться в тот разговор на кухне.
Ветер стих. Свеча догорела, погасла. Осталась только белая дорожка к даче.
Они пошли молча. Когда подошли к калитке, Лена остановилась.
— Я завтра приеду в город, заберу вещи.
Иван обернулся к ней:
— Ты серьёзно?
— Очень.
Он хотел сказать: «Не смей», «Подумай», «Куда ты пойдёшь». Но слова застряли. Только плечи чуть задёргались от холода.
Лена открыла калитку.
— Просто не мешай мне начать заново.
И пошла в темноту.
Иван остался стоять у ворот, слушая, как скрипит снег под её шагами. Потом шаги стихли.
Он вернулся в дом, сел у холодной плиты. На столе лежали две кружки и её записка: «Дай мне побыть одной».
Свет моргнул — и погас.
Он сидел в темноте. Где-то в соседнем доме послышался шум телевизора — чужой, далёкий.
И вдруг понял, что ей действительно было тесно. Не в квартире, а рядом с ним.
Он поднялся, взял телефон, написал короткое сообщение:
«Если нужно — помогу переехать».
Отправил. Сел обратно.
Телефон мигнул: «Сообщение доставлено».
Больше ничего не происходило. Только гул в ушах и тихий капающий кран на кухне.
А в окне уже светлело — начинался новый день.
Иван посмотрел туда, где ещё недавно стояла она, с сумкой, с пледом, с мечтой успеть что-то вернуть.
Он вздохнул, налил себе холодный чай из термоса и сказал вполголоса:
— Ну что, Ивановы, вы своё молодчество не зря вспоминали…
За окном снова закапал дождь.***