— Мама, ну что ты опять начинаешь? — раздражённо вздохнула Лена, вытаскивая руки из рукавов пуховика. — Хочешь, я запишу тебя к психотерапевту? У тебя просто скука, вот и находишь себе приключения: то сердце щемит, то давление, то живот.
— Да не выдумываю я, Лен, — спокойно, почти устало сказала Валентина, опуская взгляд на чашку с остывшим кофе. — Просто сегодня как-то плохо… головокружение, будто шатает.
— Так ты ешь нормально. — Лена уже рылась в сумке, доставая телефон. — Я тебе говорила — не надо сидеть на этих своих овсянках и таблетках от всего. Всё тебе мерещится.
В квартире пахло хлоркой, только что протёрла пол. В телевизоре бубнил вечерний выпуск новостей, но звук был почти на нуле. Валентина слушала дочь, кивала, как будто соглашаясь, но внутри всё опускалось.
Она знала: спорить — бесполезно. Дочь живёт по расписанию, у неё работа, муж, ребёнок. А у неё теперь только вот это утро, длинное и серое, и никому не нужные ощущения, от которых делалось тревожно.
В окно тянуло промозглым холодом — форточка плохо закрывалась, а батареи еле теплели. За стеклом — мокрый асфальт, редкие прохожие. Хлопнула дверь подъезда, поднялся гул стиральной машины — соседка, как всегда, стирает по вечерам. Всё привычно. Только сердце подрагивает, как усталая птица в клетке.
— Мам, я серьёзно, — продолжала Лена. — Просто перестань слушать своё тело каждый час. Все мы стареем. Я тебя записала к терапевту, он посмотрит и скажет: здорова, иди домой.
— А если не здорова? — тихо спросила Валентина.
— Тогда всё равно, — обрезала дочь. — Ты же не больная, ты просто… ну… одинока. Вот и вся история.
Она быстро поцеловала мать в щёку и почти выбежала. Ей некогда — сыну на тренировку, ужин, потом уроки. Жизнь густая, плотная, шумная. У Валентины — странная, растянутая тишина после хлопка двери.
Она посидела, потом встала, медленно пошла на кухню. В кастрюле стыл вчерашний борщ. Попробовала ложку — холодный, жир застыл плёнкой. Вылила в раковину. Всё равно есть не хотелось.
###
На следующий день Валентина проснулась поздно — голова гудела. Толком не спала: снились странные сны, будто идёт по длинному коридору, ищет дверь, а там темно. Встала, открыла кран — вода текла ржавой струйкой. Протекает, опять. Сказала ещё осенью, когда сантехник был, да не починили.
Давление прыгало, руки дрожали, но она всё равно пошла в магазин. Надела старые сапоги, платок, пальто. Внизу не работал лифт, пришлось идти пешком. На втором этаже пахло валенками, пылью и плесенью. На лестнице поскользнулась, ухватившись за перила. Сердце забилось быстро, испуганно, потом отпустило.
В магазине продавщица крикнула через весь зал:
— Валентина Сергеевна, вы как всегда за своим хлебом, да?
— Ага, — кивнула она. — И молока литр.
Руки дрожали, монетки выпадали из кошелька. В очереди кто-то кашлял, кто-то ворчал про цены. Всё вокруг как будто раздражало. Люди спешили, а она будто жила в замедлении, где каждая секунда растягивается.
— Вам бы к врачу, — сказала кассирша, когда Валентина неловко уронила пакет.
— Да хожу я, — обронила она тихо и пошла к выходу.
На улице моросил мелкий дождь, не то снег, не то вода. Шарф намок, холод пробрался под воротник. Серое небо нависло, будто давило сверху.
###
К вечеру Лена снова позвонила.
— Ну что, мам, как ты?
— Нормально, — ответила Валентина.
— Таблетки пила?
— Пила.
— Молодец. Завтра я не смогу заехать, у нас планёрка. Но ты держись, ладно?
— Конечно, держусь.
Она так всегда говорит. «Держусь». Но от чего — сама не знает.
Вечером зазвонил внутренний домофон — соседка принесла контейнер с блинами.
— Валентина Сергеевна, вы чего всё одна? — спросила она. — Заходили вчера, а вы не открыли.
— Слышала плохо, — соврала Валентина.
— Ну вы хоть к врачу-то сходите. А то всё жалуетесь.
После соседки стало как-то не по себе. Может, действительно все считают её выдумщицей?
Она легла рано, но сон не шёл. Сквозь стену слышался шум телевизора у соседей, потом шаги сверху, потом опять тишина. Где-то капала вода. Хотелось кому-то позвонить, но кому?
###
Утром Лена написала в мессенджере коротко:
> «Мам, запишись к врачу сама. У меня завал.»
Ничего другого Валентина и не ждала. Она по привычке сварила кашу — невкусную, густую, ела через силу. Потом открыла окно, вдохнула холод. На подоконнике стояла старая герань — листья скукожились, почернели.
В паху тянуло, в груди давило. «Надо сходить», — подумала она.
В поликлинике очередь, как обычно, тянулась вдоль коридора. Скушно пахло лекарствами и старостью. Одна женщина в пуховике рассказывала другому мужчине про свои анализы, и Валентина слушала, будто про себя. У всех одно и то же: то таблетки не помогают, то врачи не верят.
— Фамилия, имя? — позвала медсестра.
— Валентина Сергеевна.
— К терапевту?
— Да.
Врач молодая, усталая. Глаза на мониторе, не на пациенте.
— Жалобы?
— Сердце, давление, руки трясутся.
— Давление у всех, — отмахнулась та. — Вы нервничаете. У вас дочка есть?
— Есть.
— Ну вот. Помогает?
— Занята она.
— А вы не скучайте. Нервное всё. Пейте магний.
Рецепт напечатала быстро, почти не взглянув. Валентина поблагодарила, вышла. На стенде у двери висит объявление: «Запись на ЭКГ — платно».
Она постояла, посмотрела на бумажку, потом аккуратно сложила и сунула в карман.
###
Дома включила телевизор — для фона. На кухне пахло старым маслом и хлоркой. Чай не заваривался — фильтр течёт, кран шипит. Открыла окно, услышала лай собак во дворе.
Сердце снова дернулось. Резко. Будто кто-то схватил изнутри. Потом отпустило. Потом снова. Она села, подождала. Минуту, две, три.
— Не пугай, — прошептала она в пустоту. — Я же одна.
Телефон мигнул сообщением:
> «Мам, всё норм?»
> «Да, всё хорошо. Не беспокойся.»
Лена даже не позвонила. Просто галочку поставила, что прочла.
Валентина встала, пошла к окну. На подоконнике — кружка, остатки холодного кофе. За стеклом серый город, уставшие люди. Всё, как всегда.
Но сердце продолжало стучать неровно.
Она осторожно дошла до двери, чтобы выйти — и вдруг почувствовала резкий укол под лопаткой. Потемнело в глазах. Захотела вдохнуть — не получилось.
Телефон зазвенел. На экране — «Лена».
— Да, доченька, — хотела сказать Валентина, но вышел только хрип.
Она облокотилась на стену. Падать было страшно. Всё плыло, как будто кто-то крутил картинку.
Последнее, что успела услышать — гул стиральной машины за стеной. Всё остальное потонуло в шуме.
Проснулась она в белой палате. Потолок, лампа, тихое жужжание кондиционера. Сначала не поняла, где находится. Потом — запах. Хлорка, лекарства, слабая нотка пластика. Больница. Рука в бинте, к запястью подсоединён провод.
— О, мамочка, ты пришла в себя, — услышала знакомый голос.
Лена сидела рядом на табурете. Лицо бледное, без макияжа, волосы собраны наспех. Глаза усталые, но не от раздражения — от слёз.
— Что случилось, Леночка?
— У тебя инсульт был, небольшой, — сказала та, запинаясь. — Соседка вызвала «скорую». Ты прямо у двери упала. Хорошо, что дома была.
Валентина моргнула. Всё медленно возвращалось — звонок дочери, телефон падает, стук, шорох. Потом пустота.
— Сколько я здесь?
— Неделю. В реанимации два дня лежала, потом сюда перевели.
Она посмотрела на Лену. Хотела улыбнуться, но губы не слушались.
— Прости, мам, — тихо сказала дочь. — Я… тогда не поверила. Всё думала — ты просто накручиваешь.
Слёзы неожиданно выступили у обеих. В палате запахло свежим хлебом — медсестра занесла поднос с завтраком. Пар шел из миски, но Валентина не чувствовала вкуса.
— Врачи сказали, легкая форма. Отойдёшь, — продолжала Лена. — Только теперь, мам, слушай себя, ладно? Я больше не буду говорить эту… глупость.
Валентина закрыла глаза. Устала. Не от болезни — от слов.
***
Дни тянулись медленно. Белые стены, шум капельницы, разговоры в коридоре. Через неделю разрешили вставать. Валентина держалась за стенку, шла по коридору, считая шаги: десять до окна, десять обратно.
За окном — короткий зимний день, грязный снег, робкие лучи на стекле. На подоконнике — вазочка с мандаринами, кто-то из соседок оставил.
— Мам, я привезу потом витамины, — говорила Лена по телефону. — Врач сказала, нужны нервы поддерживать. И массаж.
— Хорошо, дочка.
— Ты не скучай, ладно? Я после работы заеду.
Она приезжала, но быстро уезжала. Разговаривали о мелочах. Лена старалась быть внимательной, но под глазами появлялись круги. Валентина видела — дочь боится. Не её болезни, нет, — боится своей вины.
***
Выписали в конце месяца. Дом встретил тишиной и слабым запахом сырости. На кухне стояла грязная чашка, возле окна — запотевший след от цветка. Лена помогла разложить вещи, включила обогреватель.
— Мам, я оставлю еду в контейнерах.
— Поняла.
— И таблетки — вот тут, по расписанию. Я всё подписала.
Лена постояла на пороге, потом вернулась и обняла. Неловко, быстро, словно боялась растрогаться.
Когда дверь за ней закрылась, Валентина подошла к зеркалу. Лицо чужое. Взгляд будто притушен. Но где-то под усталостью появилось ровное спокойствие.
Она вдруг поняла: теперь всё иначе. Никаких "потом", "потерплю", "неудобно". Всё, что откладывала, теперь имеет цену.
***
Через день позвонила соседка Таисия.
— Валентина Сергеевна, ну как вы? Жива хоть?
— Более-менее.
— А я ведь говорила дочке вашей: не тяни, правда ж?
Слова застряли в горле. Так вот кто позвонил в скорую… не дочь. Соседка.
В груди сжалось что-то непонятное, горячее.
— Спасибо, Таисия. Если бы не вы…
— Да ладно, ерунда. Просто стукнула — думаю, не ответит, а у вас свет мигает. Вот и вызвала.
После разговора Валентина села у окна. На подоконнике лежала записка, оставленная Леной:
«Если что — звони. Люблю».
Слёзы катились сами собой.
***
Прошло две недели. Сила возвращалась. Валентина каждый утро открывала окно, проветривала, делала пару шагов по кухне. Иногда звонили подруги, но она не брала трубку. Слишком устала разговаривать.
Однажды вечером раздался звонок. На пороге стояла Лена.
— Мам, я… можно?
В руках у неё пакет — молоко, яблоки, тёплые булочки. Валентина молча пропустила её в кухню.
— Хотела сказать… — Лена не знала, куда сесть. — Я тогда… когда соседка позвонила… я подумала, ошиблась. А потом врач сказал, что всё могло кончиться плохо.
— Лена, не кори себя, — сказала Валентина. — Всё бывает. Я жива — и этого достаточно.
— Нет, мам, — перебила Лена. — Этого недостаточно. Я вот подумала… мы же с тобой, как чужие. Всё дела, всё поспехом. Я не знала, что тебе так плохо. Я просто не смотрела.
Они молчали долго. Потом Лена встала и стала искать чай.
— Мам, где твой чайник?
— Да потёк он. Всё руки не дошли новый купить.
Лена открыла кошелёк, достала купюру и положила на стол.
— Завтра купи. Хороший, с подсветкой.
***
Поздно вечером, когда дочь ушла, Валентина выключила свет и долго сидела в полумраке. В теле ещё оставалась слабость, но внутри — странное спокойствие.
Она взяла телефон, открыла сообщения. Дочь писала:
> "Ты спи. Завтра заеду. Люблю."
Она набрала ответ:
> "Я тоже. Только мне нужно сказать кое-что важное…"
и не отправила. Долгое время просто смотрела на экран.
В это время в коридоре послышался шум — кто-то у соседей ругался, хлопнула дверь, капнул кран на кухне. Всё стало как обычно, но уже не так.
Она чувствовала, что переменится не только она. Что-то пошло трещиной, что-то сдвинулось между ними — болезненно, но живо.
Валентина встала, подошла к окну. На улице шёл первый снег. Тихий, лёгкий, будто мир пытался всё заново переписать.
Телефон снова мигнул. Из сообщения дочери выбилось короткое:
> "Мам, можно поговорить завтра вечером? Только ты не пугайся. Это нас касается обеих."
Сердце дрогнуло. Она перечитала несколько раз.
Что может «касаться обеих»?
За окном снег уже прилипал к стеклу. Ветер стукнул форточку. В груди у неё снова кольнуло, но не больно — тревожно, предвестно.
Она выключила свет, легла, но сна не было. Фраза дочери крутилась в голове.
«Не пугайся… Это нас касается обеих».
Конец второй части.***